Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 22 – Эдуард Тен

В кувшине оказался квас — холодный, кисловатый, лучше всякого вина. В узелке — деревянная чашка с кашей, большой кусок варёного мяса и ломоть ржаного хлеба. Мою кожаную сумку и кинжал не забрали, так что ел я с комфортом, не спеша, чувствуя, как возвращаются силы.

Афанасьев не забыл. Это было хорошо.

Доев, я вытер руки о шкуру, положил сумку под голову и растянулся на полу. Шкура воняла, за стеной кто-то храпел, но я сыт, а завтра будет день, и будет суд. Тогда и буду переживать.

Я закрыл глаза и уснул — крепко, без снов, как умел спать только в детстве. Сном праведника.

Судебное утро не задалось с самого начала. Меня привели в терем наместника, где уже дожидались свидетели вчерашней стычки: купец Афанасьев с дочерью, видаки и я. Боярин Пронин, бросив на меня взгляд, недовольно покачал головой, но смолчал. Противной стороны не было. Седоусый стражник, мой конвой, застыл рядом немым изваянием.

Ожидание тянулось долго. Внезапно у входа поднялся шум. Двери с треском распахнулись, и в горницу стремительно вошёл мужчина лет сорока в лёгком доспехе. Лицо его было нахмурено, а взгляд с презрением скользнул по собравшимся.

— С каких это пор, Дмитрий Иванович, ты суд вершить над моим сыном удумал? С каких пор волю такую взял? — с угрозой в голосе бросил вошедший.

— Здрав будь, Иван Фёдорович, — отозвался наместник, тщетно пытаясь скрыть раздражение.

— Здравия тебе, Иван Фёдорович, — приветливо кивнул боярин Пронин. — С чего решил, что судилище над твоим сыном учиняем?

— И ты здрав будь, Фёдор Иванович, — сухо обронил Скопин. — Зачем тогда приказал Евсею явиться на суд?

— Так чтобы вину его установить, — Пронин кивнул в мою сторону. — Это он обоих на задницы усадил.

— Кто? Он? — недоверчиво переспросил Скопин.

— Он, Иван Фёдорович, видаки подтверждают, — кивнул Пронин.

— Запорю! Шкуру сдеру с выродка! — вскипел Скопин.

До меня начало доходить, что дело принимает скверный оборот. Я напрягся. Выходит, я дал по морде сынку высокопоставленного человека. Сейчас он потребует моей шкурки.

— Не торопись, Иван Фёдорович, — вмешался Пронин. — Его зовут Искандер, он из Эфиопии. Шёл с посольским караваном. После нападения татар он один вырвался живым и едва не погиб от жажды и голода. Куда шёл караван — не говорит, и род его, видать, не простой. Вчера увидел, как твой сын с дружком до честной девицы Афанасьевой домогаются, и вступился. По незнанию наших обычаев, как мог, осадил тех домогателей — голыми руками. Вот Дмитрий Иванович и решил правду выяснить: было ли такое, и правда ли, что малец этакое сотворил.

Пронин во второй раз унизил сына Скопина — деликатно и ненавязчиво.

— Так что урона чести твоему сыну никто не нанёс. Бился этот малец один против двух воинов, на кулачках, — добавил наместник голосом столь доброжелательным, что звучал он ещё обиднее.

— Что же, Дмитрий Иванович, верши судилище, я послушаю, — Скопин опустился на лавку.

Наместник внимательно выслушал всех свидетелей, переспрашивая интересующие его подробности. Особенно красочно описала события торговка, стоявшая за прилавком, у которого всё и произошло.

Наместник задумался и взглянул на Пронина.

— Решение моё таково. Учитывая, что Искандер не является человеком подлого сословия, чьим-то челядинцем или холопом, признать его поединок честным и освободить из-под стражи. Ты свободен.