Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 58 – Миф Базаров

Соколов.

Соколов стоял в тройке Никодимова?

Выходит, в пирамиде он тетрадь не листал. Он её узнал. «Знакомая школа», — сказал он тогда про красный балахон и улыбнулся. Своя у него, выходит, школа.

Сумка стояла на стуле, в двух шагах от меня. Три тетради, срезанные с плаща Соколова, лежали в ней третьи сутки.

— Игорёк? Слышишь меня?

— Слышу.

— Это ещё не всё, — сказал Пётр. — А знаешь, какие тут ещё интересные фамилии есть?

— Не томи, — сказал я.

— Приятель того, с кем я начинал, — Пётр переложил лист, и эхо донесло шорох с опозданием. — Помоложе годков на пятнадцать, так что на снимке и вид другой.

— Э-э…

— Тот, что лучше всего стреляет. И белке попадёт прямо в глаз.

Ну вот это уже понятнее. Белку в глаз у нас в ордене лучше всех бьёт Гуров, с этим никто спорить не станет. А вот какой он маг, я, выходит, не знаю вовсе. Когда красный балахон в «Братске» положил нас на плиту одним своим ментальным нажимом, Гуров был на бархане, пытаясь выловить хоть что-то в прицел винтовки, и звал по рации, но ответить мы тогда не могли.

Взял бы его тот нажим или нет? Для меня это осталось неизвестным. И в работе я его не видел ни разу. Когда вышел из пирамиды, снайпер уже сидел на камне, а Ванька потом рассказал, что Гуров освободил пятерых, минуты по три на каждого, и потом сел отдыхать. Может, и правда выдохся, а может, показал ровно столько, сколько хотел.

А на Стрелецкой он лежал у самого края крыши и держал под прицелом крыльцо, тогда снайпер мог понадобиться только против меня. И теперь неудивительно, что туда отправили именно Гурова. Соколов доверяет ему больше, чем остальным, да и теперь становилось понятно, что Гуров знает больше, чем кажется.

Выходит, и снайпер из никодимовских, только поток другой, а что он умеет на самом деле, непонятно.

Я переложил трубку в другую руку. За спиной Маша вздохнула во сне и затихла.

— Понял. А про того, с кем начинал, ты знал? — спросил я.

— Что учиться хотел, знал, — наставник откашлялся. — Мы уже проработали с ним с десяток лет, когда объявили, что в учебке появился новый учитель, по ментальной части. Сильный, говорили, сильнее не видали, к нему все рвались. Ну и многие из тех, кто служил, тоже к нему потянулись, так сказать, поднять уровень.

— А ты?

— А меня не звали. Учитель этот с курсантами, говорят, уж больно требовательный. Я, Игорёк, ни одного не знаю, кто бы у него до конца доучился. Всех гнал: кого за леность, кого за дурость, а кого под настроение. И на каждом занятии твердил, что с каждым годом ученики всё тупее.

— А тот, с кем ты начинал?

— Хе… — усмехнулся Пётр. — Я-то думал, он туда сунулся, да так и не взяли. Спросил его тогда, а он губы поджал: «Чему меня может научить этот скверный старик?» Я и поверил. А по бумагам выходит, больше месяца он к старику на занятия ходил. Взяли его, Игорёк, а потом выгнали. И мне ни слова.

Вот оно, значит, как. У Берёзова и у Решетникова с голоса записано одинаково, с двадцать первой по двадцать четвёртую, а дальше набело, с чужого оригинала. Выходит, дольше двадцать четвёртой у старика не задерживался никто, а остальное им потом дали переписать, кому сколько доверили: Берёзову до двадцать восьмой, Решетникову до двадцать девятой. Больше месяца у старика — это сколько лекций? Если по одной в неделю, как раз четыре, с двадцать первой по двадцать четвёртую. Значит, и Соколов дальше неё не прошёл, как и все.