Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 107 – Миф Базаров

Даром это не давалось. К исходу второго часа холод полез изнутри, из живота: тело больше не прятало кровь внутрь, и тепло уходило через пальцы наружу. Тот же обман, что с глотком из Санькиной фляги на морозе: в руках теплеет, а тело выстывает быстрее. Только после фляги этого не замечаешь, а тут холод в животе я чуял, и голова оставалась ясной. Часа через три таблетка отпустила окончательно, сосуды схватило, и меня минут пятнадцать колотило, как после проруби. Вечером Санька выспросил всё до минуты и записал в свой блокнот: действует через десять минут, держит три часа, пальцы спасает, нутро не греет.

— Значит, больше трёх часов на морозе не гулять, — сказал он. — Или глотать вторую.

— А со второй что будет?

— Не знаю. Проверим?

— Не на мне.

К середине декабря я чуял Саньку, даже когда он сидел в пещерах, за толщей камня. Межа у него в голове светила мне, как маяк в море, и куда бы я ни заехал, всегда знал, где дом.

В конце декабря, на третью ночь после окончания пурги, появилось северное сияние. По небу пошли зелёные полосы, бледные и медленные, и при них лёд стал виден далеко, вместе со следами. Я поехал на круг и километрах в трёх от склона наткнулся щупом на зверя. Он медленно ходил вдоль торосов.

Останавливаться я не стал. Потянулся к монстру на ходу, просто посмотреть, возьму ли, и взял. Замок трогать не стал, лишь поддел край, как поддевают половицу, и заглянул под него.

Под замком лежало знакомое, три коротких стежка приказа. Гнать от места. Тех, кто во льду, не трогать. На десяти метрах свернуть. А под приказом то место, что зверю подсунули вместо логова.

Логово зверь знает не как место на карте. Он просто знает, что его надо стеречь, что там холоднее, чем вокруг, и холод идёт снизу, что лёд там гудит пусто, а под ним глубоко стоит чёрная вода. И что на высоте его головы из ледяной стены торчит рука в рукавице, по локоть.

Эту руку я видел. В первую ночь, когда мы появились здесь. Она торчала на уровне моего лица.

Звери стерегли не пещеры и не склон, где жил Никодимов. Они охраняли торосы.

Я опустил край замка на место, так же тихо, как поддел, и повернул к дому.

Через неделю, на очередном круге, я свернул к торосам намеренно.

Зверь вышел навстречу у первой стены. Шёл, как горилла, низко опустив башку и опираясь на костяшки передних лап.

Двадцать метров.

Пятнадцать.

Десять.

Он встал.

Замок я снимать не стал: без него зверь уйдёт к горе, как ушёл тот, первый, и старик узнает, куда я ездил. А этого я не хотел. Вошёл в голову, нашёл последний стежок приказа и пришил к нему ещё один, коротенький, тем же нахлёстом: «Этот свой. Не трогать». Зверь постоял немного, выдохнул паром, развернулся и пошёл вдоль стены дальше, по своему маршруту. На меня он больше не обращал никакого внимания.

В середине лабиринта из торосов была чистая площадка, где зиял широкий колодец, метров тридцать в поперечнике, и по его стене винтом уходила вниз лестница. Ступени гладкие, без единой зарубки, будто бы их отлили лишь вчера.

Я посветил вниз. Луч прошёл всю пустоту колодца и далеко внизу, ниже уровня залива, лёг на тёмную громаду с прямым краем: она занимала всё дно. Таких краёв ни лёд, ни вода сами не делают. Что это, я понял только внизу.

Спускаться пришлось ох как долго: лестница шла винтом, и фонарь выхватывал её на десяток ступеней вперёд, дальше она уходила за изгиб стены. А вмёрзшие в лёд мертвецы нашлись и тут, в стенах колодца, кто почти у самого края, а от кого только угадывался контур. Ближе всех к ступеням оказался парень лет двадцати в ватнике, безусый, и правая рука у него вытянута вниз, туда, куда я шёл. Ниже уровня воды лёд потемнел, свет фонаря уходил в него и не возвращался, а за стенкой стояла чёрная вода.