Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 104 – Миф Базаров

Я показал старику где что. Он положил ладонь Саньке на макушку, рядом с моими, и проверил. Проверял дольше, чем я смотрел.

— Ты не читаешь, — сказал старик. — Ты видишь.

И замолчал. Подбросил в очаг стланика, посмотрел, как схватилось, подбросил ещё. Санька успел перевернуть две страницы.

Через неделю старик решил, что я готов, и мы уговорили Саньку на шов.

В поезде память Жимина я разрезал: отделил своё от чужого, как ножом. Всё легло по местам, только Санька этой границы не чувствовал. Что Кирш не его, парень знал с моих слов, а внутри ему казалось, что своё и чужое звучит одинаково, «у нас». Теперь требовалось не резать, а провести межу, как забор между двумя огородами: всё растёт, где росло, но хозяин сам видит, где кончается его земля и начинается соседская.

— Я согласен, только одно условие, — сказал Санька, усаживаясь у очага. — Детство не трогай. Там у меня рецепты, с семи лет записанные, да воспоминания про деда.

— Рецепты у него, — хмыкнул старик. — Там у тебя голова.

— Так рецепты в голове и лежат. Где же им ещё быть?

Межу шьют из хозяйского, из того, что человек точно считает за своё. Я брал Санькино — бабушкину склянку от ожогов, ротного, что считал шаги вслух — и вёл вдоль старого разреза, стежок к стежку.

— Раз, — сказал старик минут через двадцать. — Опять режешь.

Я по привычке надавил, и край начал расходиться. Отпустил и повёл заново, мягче.

Потом я дошёл до первой ночи, когда чужой только вселился. Он спрашивал на своём языке, кто здесь, а Санька упирался и гнал его: «Это моя голова. Уходи». Одна минута на двоих, и я стал делить её пополам.

— Два. Не дели. Эту минуту они прожили оба. Оставь её на меже.

Я оставил, и Санька под моими ладонями длинно выдохнул, как выдыхают, поставив на пол тяжёлое.

Третья ошибка вышла в самом конце: личное кончилось, и я, не глядя, взял нитку с чужой стороны.

— Три. Чужому он не поверит. Распускай.

Распустил пять стежков и сшил заново. Ушло часа три и половина источника. Санька открыл глаза, долго смотрел в огонь, потом стал перебирать вслух:

— Склянка моя. Ротный мой. Кирш его. И училище его, — парень поглядел на свою ладонь, без шрама. — Спасибо, Игорь. Теперь хоть знаю, где кончаюсь я и начинается он. Удобно.

Старик ничего не сказал. Встал и пошёл в дальнюю часть пещеры, к своему грибному огороду.

Как-то утром я завёл часы и посмотрел в окошко: четырнадцатое ноября. Пришли мы в самом конце сентября, октябрь проскочил между лункой и лекциями, а двадцатое сентября я, выходит, провёл где-то в дороге или ещё был в Новогородске? А ведь мне уже тридцать один. Четвёртый десяток пошёл. Когда в последний раз отмечал и не вспомню. Ай… Не важно.

Через три дня солнце не встало. Накануне оно показалось над заливом самым краем, около полудня, постояло над торосами и скрылось. Санька записал время, и столбик восходов до января больше не пополнялся.

В ясную погоду снег освещали звёзды и луна, и лунку было видно шагов с тридцати. А когда мело и неба не было видно вовсе, темнота стояла такая, как в погребе: вытянешь руку — и не видишь даже рукавицы. Спасал только фонарь. И яблоки.

Ярцевские яблоки в темноте светились. Слабо, но если разрезать, мякоть давала зеленоватый свет, и лицо того, кто ел, проступало из темноты пятном. Старик, когда мы ещё в первый день принесли со снегохода наши припасы и высыпали из мешка первое ведро, взял одно, понюхал и долго держал в ладони, улыбаясь.