Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 103 – Миф Базаров

— Она сама себя не поймает, — сказал старик в первое утро и сунул мне пешню. — Я раньше на одного ловил. А теперь три рта, и до ночи надо запастись.

До полярной ночи оставалось полтора месяца, и светлого времени с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Ловили втроём, пока светло. Лунки рубили под склоном, где тёплый сток из пещер уходил под лёд и рыба стояла кучно. Улов кидали на лёд, и через пару минут рыба деревенела.

Однажды Санька вытащил серую, с ладонь, с широкой башкой. Кинул к остальным, а через десять минут она всё ещё трепыхалась, не собираясь окоченевать.

— Антон Сергеевич, а эта почему не мёрзнет?

Старик назвался так Саньке на второй день, и с тех пор Жимин иначе к нему не обращался.

— Эту выкинь, отвратная, есть невозможно. Вот там, за мысом, — старик махнул рукой в сторону, — у камней, в прошлом году она мне снасти поломала. Крупная попалась, так я теперь там не ловлю. Ну её, — он плюнул.

Выкидывать Жимин не стал. С того дня он ни о чём другом не думал, кроме того, как поймать ещё несколько таких особей. Эту парень тем же вечером разобрал по косточке, кровь выпарил и смешал со своими реактивами из склянок.

— Игорь, в этой рыбе что-то есть, — он ходил взад-вперёд по большому залу весь вечер. — Вещество какое-то. Оно ей замёрзнуть не даёт. Если его выделить и собрать погуще… Это же готовый ингредиент для эликсира от обморожений. Чтобы в северных фортах пальцы не теряли. Прадед половину пестовских эликсиров на колониальных травах делал, а я новый на рыбьей основе выведу.

Но пока Саше не удавалось поймать новую, он продолжал лезть во всё остальное, словно ребёнок лет пяти. К грибам старик нас по-прежнему не допускал, так что Санька срезал их скальпелем, брал пинцетом, жевал сырыми и записывал, что язык немеет, как после неспелой хурмы.

— Грибы руками не трогать, — напомнил старик, заметив недостающий гриб на полке.

— Я не трогал руками. Я пинцетом.

Учитель пригрозил ему кулаком, но Саньке это было как слону дробина.

Учёбой со стариком мы занимались каждый день после обеда, у очага. Он читал мне лекции, не открывая тетради. Тридцатая лекция учила простой с виду вещи: как в чужой голове отличить хозяина от гостя, то есть что человек прожил сам, а что в него подсадили. Её старик вырезал из курса первой.

— По ней выбирают, — сказал он. — Одни — кого изгнать, другие — в кого вселиться.

Хозяина узнают по телу. Человек помнит мир со своего роста и своими руками, а гость помнит чужими. Практиковались на Саньке. Тот согласился сразу, стоило Антону Сергеевичу разрешить ему срезать ещё несколько грибов для экспериментов.

Я положил ладони Саньке на виски, спустился туда, где в поезде разбирал его память, и сразу навстречу мне всплыло воспоминание про грифона.

Площадка, вытоптанная до камня, ветер, и сверху падает тень. Зверь садится в трёх шагах, крылья бьют песком в лицо, клюв с ведро, пахнет мокрым пером. Рука тянется вперёд с куском парного мяса, и грифон берёт его осторожно краем клюва. «Кирш, молодец». Рука большая, с белым шрамом через ладонь, и смотрит человек на грифона сверху, на голову выше Саньки.

У Саньки на ладони шрама нет. И роста такого нет.

Только мне и мерить не понадобилось. Я отошёл, как отходят от карты, чтобы увидеть всё целиком, и чужое отсвечивало тускло-красным, как угли под золой: грифон, полигон, чужое училище, всё одним цветом. Санькины настоящие воспоминания не подсвечивались. Неужели так развился мой дар видеть контуры иномирцев, что теперь различаю и это?