Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 100 – Миф Базаров

Отказал. Но у меня остался ещё один довод. Я его берёг, потому что не знал, чего он здесь стоит, и тратить впустую не хотел.

— Сюда меня направила Софья Михайловна.

Нож встал в рыбе. Старик отпустил рукоять, нож так и остался торчать из распоротого брюха, а сам он повернулся к огню и посмотрел в него минуты две, не шевелясь. Стланик в очаге трещал и стрелял смолой, чешуя у старика на пальцах подсыхала, и он её не стряхивал. За дверью спальни заворочался Санька, пробормотал что-то про уклон и затих.

— А почему тогда к себе в ученики не взяла? — он покосился на меня.

Я пожал плечами.

— Что она сказала?

— «Мне кажется, учителя вы себе уже нашли».

Никодимов вытащил нож из рыбы, вытер о штанину и положил на камень рядом.

— Посмотрим, на что ты годишься, — сказал он. — Завтра. С утра.

Похоже, княжна у него училась. Иначе с чего бы так.

Старик поднялся и, не попрощавшись, ушёл в дальнюю пещеру, туда, где капало на грибы.

Я проверил Саньку по нитке канала: жар не пришёл, дышит ровно, только лоб под ладонью влажный, и связь до утра я убирать не собирался. Недочищенная рыба так и лежала на камне. Я вернулся, сел на место старика, взял нож с костяной ручкой и дочистил её.

К ночи жар у Саньки всё-таки поднялся, невысокий. Я не стал применять эликсиры, лишь помог его организму справиться: раскрыл сосуды под кожей и пустил пот, чтобы тело сбросило жар. Источника на это ушло немного. К утру Санька остыл и спал до сих пор.

Когда я встал, старик уже варил уху. Хотя можно ли её так называть, если он добавлял туда грибы? Правильнее, пожалуй, обозвать похлёбкой. Я подошёл, и он молча налил мне миску. Я хлебнул.

— Несолёная.

— Соль у меня под замком, — старик два раза дотронулся указательным пальцем до своего виска. — Поставил с утра, маленький, вроде того, что на звере, только слабее. Снимешь — тогда и посолишь. Только не дыханием. Дыхание — для зверей и для тех, кто не дочитал двадцать девятую до конца.

— Я дочитал.

— Если бы дочитал, то вчера не задыхался бы у зверя.

Держать выдох человеку его лет я бы и так не взялся: сердце могло решить, что с него хватит.

Он сел напротив, взял мою руку и положил себе на висок. Вчера щуп проходил его насквозь, а сегодня старик пустил меня сам. Внутри тот же пустой коридор, ни дверей, ни стен, и только в самом конце одно место, туго зашитое.

Всё, что я трижды разбирал в поезде по бумаге, теперь лежало под пальцами. Три стежка, по той же схеме, что приказ на звере: главное, запрет, поправка и тот же ровный нахлёст без единого узла. Только тоньше: зверя шили надолго, а этот замок повесили лишь как упражнение на один раз. Снимать надлежит в порядке, обратном постановке, значит, первой идёт поправка. Лежала она сверху, конец её уходил под запрет, и я вёл по стежку, пока не нащупал, где нитка ныряет вниз, поддел её там и потянул.

Следом за поправкой пошёл и запрет, натянулся и прижал главное.

— Раз, — сказал старик. — Поперёк бельё с верёвки дёргают. Ты чего делаешь-то?

Я отпустил, и запрет тут же лёг на место. Тянуть надо вдоль нахлёста, а не поперёк. Вдоль поправка пошла легко, слишком легко, я заторопился, и на середине она лопнула.

— Два. Обрывок мне оставил. И что, мне теперь до вечера с ним ходить?

Я отыскал, где лопнуло, и стал выбирать обрывок по нитке. Он норовил прирасти обратно к запрету, и каждую нитку приходилось отводить в сторону и держать, пока не вытянешь следующую. Маны ушло больше, чем на всю поправку целиком. Запрет снимал медленно, как снимают растяжку: он держал остальное, и стоило дёрнуть — главное сжималось под ним пружиной. И это главное я поддел слишком глубоко и зацепил под ним что-то живое, личное. Старик дёрнул щекой.