Книга Можно и так сказать, страница 96 – Анна Матвеева

— Да, в МДР это любимая тема! Кое-кто от зависти к Людвиге с ума сходит…

Анастасий при упоминании матери вздрогнул, но всё же вернулся к теме:

— Ну и наша девочка, похоже, подготовила революцию. С участием тех, кто голосовал за неё на Главной премии.

— Бархатную революцию? – с надеждой переспросила Руся.

— Кровавую, – отрезал Анастасий. – Должно рвануть вот-вот, до сезона неделя.

А ведь и вправду, ужаснулась Руся, – она перестала судорожно следить за календарём, как в недобрые старые времена, и упустила одно из важнейших событий литературного года: объявление начала сезона Главной премии!

— Я зачем вам всё это рассказываю? – сам себя спросил Анастасий и сам себе тут же ответил: – Затем, что я, кажется, крепко запутался. Лиза предложила мне войти в жюри Главной премии, где всё теперь будет иначе, – но ведь я знаю вас с детства, я не мог не предупредить.

Он, кажется, всхлипнул. Слишком много признаний для одного вечера.

— Ты молодец, что рассказал, – Руся взяла Анастасия за плечи и крепко встряхнула. – А если чувствуешь, что запутался, советую тебе вернуться к развилке – и просто, ну не знаю, полежать там, на распутье. В пыли, в траве, в отпечатках чужих ног… Решение придёт само, надо просто перестать его выглядывать, понимаешь?

Глаза Анастасия вспыхнули:

— А вы никогда не пробовали сами писать?

— Нет, конечно, зачем мне это? Все писатели психи.

— И все артисты.

— И все режиссёры.

— А вот монахи – не все. Через одного…

Закрывая дверь за Анастасием, Руся вдруг подумала о том, что вопрос, как скоротать вечерок, решился сам собой. Она уже почти готова была лечь спать – после рюмки корвалола и хорошей порции креветок с рисом, которые привёз безотказный Достонбек в небесно-голубых доспехах, – когда телефон заплясал на тумбочке мелким бесом.

— Дописал! – ликующим голосом произнёс Аркадий. Где-то на заднем плане у него звучала музыка, похожая на шумы МРТ.

Наконец выпал снег – московская зима вспомнила о том, что она зима. Выселки замело, кажется, до самых крыш подъездов, и выходить из дому не хотелось, даже думать об этом не хотелось, не то что выходить. Московскую зиму все эти мелочи не беспокоили – нужно было засыпать город снегом, вот она и сыпала, и сыпала, и сыпала… Спецтранспорт деловито и грустно ездил по обочинам, из снега выстраивались высокие горы, и Нуров, как всякий раз зимой, думал, неужели они однажды растают? Это невозможно, это как дописать до конца книгу!

Нормальный писатель – обычный, каковых большинство, – с годами обязан перестать писать. При условии наличия у нормального писателя хорошего вкуса, разумеется. Несреднестатистическому писателю – у которого высокие заработки, жирные роялти и экранизации – такому пожелаем и дальше марать бумагу «Снегурочка». Желание разбогатеть понять проще, чем желание прославиться. Что – слава?..

Нуров шёл к переулку, название которого так и не удосужился выучить. Переулок, если писатель верно помнил, должен был вывести его к симпатичному скверику, спрятанному среди дворов. Вообще, каждый день на Выселках при желании можно было обнаружить новый парк или сквер для прогулок. Надо было всего лишь идти не в привычном направлении, а свернуть на незнакомую улицу. Однажды, ещё до снегопадов, Нуров довольно далеко ушагал от метро – и очутился в хорошо обустроенном и явно любимом местными жителями парчике. Тот протянулся вдоль русла очередной московской речки с ласковым именем – и на каждой скамейке кто-то сидел, и Аркадий, присмотревшись, к удивлению своему понял, что на скамейках сидит он сам в разные годы свои жизни. Вот он – малыш с салазками (господи, салазки-то откуда выехали?), канючит, чтобы мама покатала его, а мама – румяная! – вместо этого хохочет в ответ шуткам какого-то господина в модной дублёнке с витыми шнурами по подолу. Вот он школьник, захваченный в плен пубертатом, по пути домой сладострастно обдумывает самоубийство, поскольку Вика Н. его всё равно никогда не полюбит (лицо Вики Н. он не мог бы сейчас вспомнить даже под угрозой реального убийства, даже в том, что фамилия её начиналась на Н., уверенности не было). Вот он первокурсник института кино, мечтающий написать сценарий великого фильма, и снять его, и сняться в нём, всё сразу, и никаких сомнений, что это сбудется (не сбылось). Вот они с Перским спорят о каком-то источнике. Вот они с Русуданой, влюблённые, держатся за руки, и целый мир вокруг – лишь рама для их счастья. Вон на той скамейке – Руся и годовалый Денис, такой сосредоточенный, с таким вниманием разглядывающий грязный сугробик, ощетинившийся окурками. А вон там Нуров даёт интервью глазастой дамочке с модным диктофоном – Эльзе Кусочек, и рядом с ними сидит Софья – в ожидании выхода. Последняя скамейка была занята дряхлым Нуровым, давно похоронившим все свои творческие надежды под кустом акации и размышлявшим по большей части о том, почему в детстве ему так и не удавалось смастерить из стручка этой самой акации действующую свистульку?.. Другие мальчики делали это с лёгкостью…