Книга Можно и так сказать, страница 97 – Анна Матвеева

Он помотал головой, и видения исчезли – люди на скамейках стали просто людьми. Сегодня Нуров с улыбкой вспомнил тот странный, хотя и приятный для любого мужчины морок (заселил если не целый мир, то целый парк своими клонами!) – но всё-таки пошёл в другую сторону, в сторону предполагаемого скверика. Снег шёл всё гуще, наверху явно решили не экономить ресурс – и ухнуть на Москву месячную норму разом. Под ногами приятно хрустело, как будто секли капусту. Воздух стал свежим и слегка припахивал рыбой – тоже свежей.

— Боже, так это правда! – раздался за его спиной женский голос. Мучительно знакомые, восторженно-панические интонации. Нуров повернулся – увидел могутную фигуру и запотевшие то ли от мороза, то ли от радости очки. Вера.

Долго же она его искала…

Если вы мало-мальски известны, при каждом из вас состоит штатная фанатка, поклонница, решившая посвятить вам свою жизнь и совершенно не интересующаяся тем, как вы к этому относитесь. Ей, фанатке Вере, – без разницы. Вы сами ей, по большому счёту, тоже без разницы, она любит то, что вы делаете, – и любит так старательно, так страстно, что временами вы начинаете чувствовать свою вину перед Верой за то, что не пишете книги так часто, как хотелось бы ей. У Веры упругая память и фантастическая скорость чтения, она живёт вашими текстами, она питается ими, она интерпретирует их вернее критиков и точнее – самого автора. Вера всегда настороже, она в любой момент спускает с поводка любимую тройку бешеных псов – уверенность в вашем таланте, ненависть ко всем, кто его не признаёт, и умение отыскивать вас повсюду, как бы ловко вы ни прятались.

Бежать было поздно, да и некуда, да и незачем. От Веры всегда было больше пользы, чем вреда. И она никогда ничего не требовала от Аркадия и ни на что не рассчитывала.

Глядя, как она пробирается к нему по узкой тропинке между сугробами, Нуров думал о том, что не было в Москве ни одной библиотеки, ни одного книжного магазина, ни одного «закрытого» клуба, куда не проникла бы Вера. Она всегда садилась в первый ряд, её гигантская грудь, пугавшая юношей, распирала тонкую кофточку, её очки победно сверкали, а густо намазанный вишнёвой помадой рот с трудом удерживал заготовленные вопросы к писателю… Вера ездила за Нуровым по всем фестивалям, он встречал её даже за границей – во Франкфурте, во всяком случае, она точно была (когда он сам ещё бывал во Франкфурте). Она всегда подходила подписать к нему книгу последней – когда любители рассеивались и наставало время профессиональных фанатов. У Аркадия были и другие, мерцающие – в основном историки, многие из них превращались с годами из фанатов во врагов, потому что их не устраивала нуровская концепция, потому что они были ревнивы к успехам и тоже тщились что-то написать, и обязательно притаскивали ему свои рукописи, а он забывал эти рукописи в гардеробе… Откуда, интересно, пошёл гулять миф о том, что писатели умирают от желания читать рукописи начинающих авторов? Никто не хочет никого читать, особенно сейчас, а уж если тебя к этому принуждают, упрашивают, убеждают, подкупают, ты на глазах наполняешься ненавистью (порой несправедливой) и к рукописи, и к её сочинителю.

Вера была полностью лишена творческих амбиций, она служила таланту Нурова бессмысленно и бескорыстно – и со временем он привык к ней, он даже стал поглядывать на неё во время выступлений, сверяя сказанное с её лицом. Если Вера поджимала губы, он, скорее всего, был неточен в дате, если поднимала бровь – нёс заведомую чушь, если начинала разглядывать свои ногти – пора было переходить к вопросам. Вопросы она задавала всегда по делу и не имела даже намёка на чувство юмора, что всякий раз заново умиляло и Нурова, и Русудану. За глаза они звали её Пистис – так звучало имя Вера в оригинале по-гречески (Πίστις). Это им рассказывал в своё время Анастасий, и он же сказал: непонятно, почему «Веру» перевели на русский – и Надежду-Эльпис (Ἐλπίς), и Любовь-Агапэ (Ἀγάπη) тоже перевели, а вот София (Σοφία), она и на русском – София.