Книга Можно и так сказать, страница 82 – Анна Матвеева

магомет. Нет. Я плохо говорю по-русски.

мама франциска. Перейдём на твой язык, хочешь? Ну и не ври тогда, что плохо говоришь! Давай уже, доказывай, чем ты лучше других?

магомет. Я не лучше других.

мама франциска. Разве?

магомет. Я не думаю, что должен попасть в этот самый список. Если так можно, сделайте, чтобы туда попала Кристина. Или вон та женщина с ребёнком… Или хотя бы ребёнок.

мама франциска. Ты уверен? В твоём будущем я вижу…

магомет (перебивает её). А я не хочу знать своё будущее! Знаете, мне тут один таксист рассказывал историю. Легенду о лёгком боге. Что люди всегда мечтали о боге, с которым можно запросто договориться. Он будет закрывать глаза на все наши грехи, отменит все законы. С ним не придётся напрягаться. Удобный такой, переносной, компактный лайт-бог…

мама франциска. Ты думаешь, я такой бог?

магомет. Нет, я думаю, мы все сошли с ума от духоты.

мама франциска. А если я дам тебе шанс изменить что-то в прошлом? Исправить какой-то поступок?

магомет. Да я не стал бы ничего менять. Не хочу лезть ни в прошлое, ни в будущее.

мама франциска. У вас же много ковров в твоей стране, я ничего не путаю?

магомет (ошарашенно). Много ковров, да… А при чём здесь это? Любите ковры?

мама франциска. Можно и так сказать. Вот представь себе самый прекрасный в мире ковёр, сотканный из разных линий жизни. Они сплетаются и расходятся (показывает руками), они образуют великолепный и сложный орнамент, от которого нельзя оторвать глаз. Всё продумано – сочетание цветов, форм, узоров… Но человеку обязательно нужно испортить свой ковёр. (Делает резкое движение ладонью.) Неровный стежок, грязный цвет, гнилая нитка. Смотреть на такой ковёр не захочется ни Богу, ни людям. А ведь задумано всё было так прекрасно… Хочется распустить уже сотканное и соткать заново – но, видишь ли, нельзя! Потому что у людей должна быть свобода поступать так, как они считают нужным.

Магомет пытается что-то сказать, но в этот момент со своего места встаёт Ольга и со всей силы бьёт Маму Франциску бутылкой по голове.

Руся купила цветы – не жёлтые, разумеется, на это ей хватило вкуса. Пушистые белые хризантемы – болонки на длинных стеблях – пахли дорогим стиральным порошком. Аркадий любил цветы, хотя, как уже говорилось, не помнил названий – точнее, не соотносил всем известные названия – «хризантемы», «тюльпаны», «нарциссы» – с реальными хризантемами, тюльпанами и нарциссами. Сворачивая в нужный двор, Руся хихикнула, вспомнив, как гуляла сто лет назад с Нуровым по майским бульварам – она указывала на цветущую яблоню, белую сирень, рябину и черёмуху, а он никак не мог запомнить, что есть что, ведь все цветы были белыми, а листья – зелёными! И при этом обижался, когда Руся объединяла его в упрёках со всеми мужчинами, – обижался не за себя, а за мужской род, говорил:

— Что-то я не припомню ни одного выдающегося ботаника-женщины.

В тёткином подъезде Русю ждал сюрприз – сломанный лифт. Второй, между этажами, тоже почему-то не работал. Прекрасно.

Она перехватила букет поудобнее и зашагала вверх по лестнице. На третьем этаже красовалось хорошо потёртое кресло, к которому была скотчем прилеплена записка «Не брать, самим нужно!». Между четвёртым и пятым на стене было нарисовано крошечное разбитое сердце розового цвета. А с шестого спускалась старушка с пёсиком, вроде бы знакомая с виду.