Книга Можно и так сказать, страница 73 – Анна Матвеева

Из коридора вдруг донёсся слабый шум. Нуров тихо вышел из комнаты и приблизился к входной двери.

Показалось?

И тут, прямо на его глазах, кто-то сильно дёрнул ручку входной двери – опустил вниз и поднял вверх, как делал, прежде чем лечь спать, и сам Нуров, панически боявшийся убийц и грабителей.

Он, стараясь быть бесшумным, приник к дверному «глазку», но тот был врезан таким образом, что гость мог оставаться вне поля видимости, стоя прямо за дверью. Он и оставался – невидим.

— Кто? – робко спросил Аркадий и тут же поддал голосу звука. – Кто это здесь безобразничает?

За дверью вроде бы кто-то дышал и хихикал, и всё это было в равной степени неприятно.

На Веронику это было, разумеется, совсем непохоже, а впрочем, кто её знает? Нуров – точно не знает! Он даже опознать её в случае чего не сможет.

(Пора завязывать с детективами.)

Он так и стоял в прихожей, гипнотизируя дверь и вспоминая недавнюю телебеседу Арины Кауф с бывшим криминальным авторитетом. Беседа называлась «Девяностые возвращаются?». Авторитет считал, что да, ну и Арина была с ним в целом согласна.

Ручка не двигалась, за дверью было тихо. Аркадий выдохнул, подрасслабившись, и свернул в сторону кухни, где его с нетерпением ждали триста с лишним пассажиров и экипаж рейса «Варадеро–Москва». Но не успел он даже прикоснуться к ноутбуку, как хрипло пропел свои две ноты дверной звонок.

На сей раз за «глазком» обнаружились люди, которые явно желали быть увиденными – и очень старались выглядеть приветливо. Две женщины, рослые и похожие, как бывают похожи между собой старые подруги, хранящие верность однажды выбранному стилю. Аркадий рассматривал их, пожалуй что, слишком долго, а потом спросил:

— Вы к кому?

— Мы младшие дочери Георгия Антоновича. Эра и Галина. Племянницы тётки Любови!

Аркадий распахнул дверь, и Русины сёстры (конечно, сёстры, никакие не подруги) шагнули в прихожую, деловито озираясь по сторонам.

— А где Русудана? – поинтересовалась одна из сестёр, возможно, Эра (Аркадий решил не тратить место в памяти на то, чтобы запомнить, кто из них кто). «Наверное Эра» была чуточку выше возможной Галины, и глаза у неё оказались такие же точно, как у Руси, – зелёные. Вообще, обе женщины напоминали Русю, но каждая на свой лад – те черты, которые присутствовали у старшей, младшие разделили между собой поровну. Эре достались зелёные (и ещё не выцветшие – зря Руся думала, что Аркадий этого не видел, всё же он был какой-никакой писатель) глаза, великолепный цвет лица, чуточку скошенные плечи и длинные ноги. Галине пришлось довольствоваться густыми кудрявыми волосами тёмно-рыжего оттенка и чётким рисунком губ (верхняя – как буква М). В общем, можно было не спрашивать у внезапных гостей паспорт или права – при том, что он никогда в жизни в глаза не видел ни Эру, ни Галину, «мы не общаемся», сказала, припечатав, Руся давным-давно. Какой-то был там затяжной конфликт – нередкое явление среди родственников, полагал Аркадий, по счастливому случаю лишённый единокровных, единоутробных и сводных братьев и сестёр. Такие конфликты интересны тем, что никто спустя годы не помнит о причинах, породивших стойкую антипатию между людьми, чисто теоретически способными пожертвовать один другому какой-нибудь орган или перелить сколько-то крови, но за неимением потребности в жертве портящими друг другу ту же самую кровь и органы изо дня в день. Для этого даже не нужно было встречаться, достаточно – ненавидеть друг друга издалека, подкармливая антипатию случайно долетающими слухами («Юля никак родить не может!», «Андрей всё по больницам», «дядю Игоря снова развели мошенники»). Чужие люди не умеют ненавидеть так, как родные, – вот это истинная правда. Но эти две сестры, скинувшие пуховики на руки Нурову и тут же по-хозяйски принявшиеся расхаживать по квартире, говорили о Русудане так, словно бы видели её только вчера, и вот это было – странно.