Книга Линия иной судьбы 4, страница 118 – Дмитрий Соловей

Лейтенант лениво открыл толстый журнал учёта доставленных и взял перьевую ручку.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил он, даже не глядя на меня.

— Жериков Валентин Георгиевич, — едва ворочая разбитыми губами, ответил я. — Год рождения — 1936-й. Я трезв, товарищ лейтенант. Позвоните в Институт биофизики или...

— Заткнись. Тут я вопросы задаю, — лейтенант продолжил записывать мои данные. — Место жительства?

— Приехал в командировку из Краснодара, остановился на Большой Серпуховской...

— Записано: «со слов, документов нет», — оборвал он меня. — В камеру его, сержант. До выяснения личности. Завтра начальник отделения приедет, оформим мелкое хулиганство.

— Послушайте, на меня напали!.. — попытался я настоять на своём и получил короткий удар кулаком под дых.

Я согнулся, не в силах что-либо сказать, и меня поволокли дальше по тёмному коридору.

Наверное, это и есть та самая камера для задержанных. Окон не было, только узкая щель под потолком, откуда едва пробивался серый свет двора. Вдоль стен стояли скамейки, на которых сидели четыре колоритных персонажа.

При моём появлении одна из теней зашевелилась.

— О, свежака в обед подкинули, — раздался хриплый голос. — Слышь, кореш, закурить есть? А чё босой?

Отвечать я не стал, как и искать место рядом с ними на скамейках. Опустился прямо на цементный пол у двери, прижавшись спиной к холодному железу. Бок немилосердно ныл, а левый глаз полностью заплыл.

Впереди была вся пятница — вечер и, похоже, долгая ночь в этом месте.

Часы в подвале тянулись невыносимо долго. Время я определял только по узкой полоске света под потолком, которая медленно темнела. Когда принесли питьё и скромный перекус — не то на обед, не то на ужин, — я попытался поговорить с милиционером.

— Заткнись, — лениво оборвал он меня, даже не слушая. — Начальник отделения будет завтра утром. Вот ему свои сказки и рассказывай. А пока сиди тихо, не то добавлю для крепкого сна.

Я обессиленно сполз обратно на цементный пол. Стало окончательно ясно, что в этой системе я сейчас никто. Для них я обычный дебошир, которого привезли из спецквартиры. Менты просто ждали утра, чтобы передать материалы народному судье, а тот мог впаять мне до пятнадцати суток — по указу от 1956 года «Об ответственности за мелкое хулиганство».

Без установления личности меня, конечно, никуда не отправят, но провести ночь в этой клоаке придётся. Насчёт порядков в милиции я был более-менее в курсе ещё со времён, когда после Бериевской амнистии ходил на вечерние дежурства в составе патруля. Поэтому знал, что пока начальство не разберётся, кто я такой, спорить с дежурными бесполезно.

Мои сокамерники — пара хмурых работяг, взятых за пьяную драку у пивной, мутный тип, выпрашивавший сигареты, и дед цыганской наружности — вскоре потеряли ко мне всякий интерес. Они кое-как устроились для сна на прикрученных к полу лавках, а я так и остался на полу.

Всю ночь меня бил озноб — левая нога без тапка совершенно окоченела, отбитые рёбра ныли, и дышать приходилось короткими вздохами. Если я не переломлю ситуацию в свою сторону, мне сделают такую запись, с которой о дальнейшей научной карьере можно забыть. Но что-то планировать наперёд совершенно не хотелось. Я немного подремал, а потом просто сидел, дожидаясь утра.