Книга Линия иной судьбы 5, страница 45 – Дмитрий Соловей

Вернувшись домой после занятий совершенно вымотанным, я надеялся наконец разобраться с расчётами, но дело продвигалось туго. Умом я понимал, как всё должно работать, а вот записать это формулами, да ещё и обосновать, получалось с трудом. При этом я не забывал наставления Ковалёва сжигать все черновики. И пусть я не думал, что кто-то станет проверять, что у меня дома творится, распоряжения профессора всё-таки выполнял.

Весь стол был завален исписанными листами, а я упёрся в глухую стену.

Проблема заключалась в том, что чистый полиэтилен для ультрафиолетовых лучей практически прозрачен. Свет проходит сквозь него, почти не взаимодействуя с молекулами. Чтобы запустить фотохимическую реакцию и добиться модификации полимерной матрицы под действием света, мне нужен был фотосенсибилизатор — вещество-посредник, способное поглотить ультрафиолет и передать энергию, необходимую для запуска реакции.

Я пытался рассчитать энергетический баланс, опираясь на представления о взаимодействии света с веществом, но цифры плыли перед глазами. Переборщу с концентрацией добавки — и вместо перспективного материала под лампой получу хрупкую, обугленную пластиковую шелуху. Недосыплю — реакция вообще не начнётся.

В голове крутилась одна и та же проблема, решения которой я никак не находил. В понедельник на истории партии, пока доцент монотонно зачитывал разгром «антипартийной группы Молотова и Кагановича», я чертил на полях тетради формулы дегидрирования полиэтилена. И пусть до зимнего госэкзамена по истории партии оставалось всего ничего, волновал он меня в последнюю очередь.

— Нужен сенсибилизатор, — бормотал я под нос, отправляя в печку очередной лист с неудачными расчётами. — Что-то доступное, что есть на складе реактивов и что внедрится в полимерную матрицу вместе с йодом. Бензофенон? Антрахинон?

В окно стучал кубанский осенний дождь. Из кухни доносились приглушённые голоса мамы и бабушки, обсуждавших приезд Павла. Он написал, что отпуск в конце ноября будет стопроцентно, никаких изменений не предвидится. Брат спрашивал, не привезут ли Красновы из станицы Мариночку: ему очень хотелось повидаться с дочерью. Мама прикидывала, как всё это устроить.

Никак не складывалось из-за её работы. Мама ни при каких обстоятельствах не смогла бы отпроситься из школы в разгар учебной четверти. Бывший Пашкин тесть был загружен ещё больше.

Поняв, что, слушая краем уха семейные споры, я окончательно потеряю нить и точно не сосредоточусь на дипломе, я вышел в коридор и объявил:

— Приедет Павел, сядем в мою «Победу» и съездим в станицу. Одним днём управимся. Туда и обратно.

Думаете, баба Лиза на этом успокоилась? Как бы не так! Теперь она сообразила, что раз будет машина, то на ней можно привезти и увезти кучу полезных вещей. И бабушка принялась вслух обсуждать, что именно нужно передать для Мариночки. Я готов был рычать на неё от раздражения. Умом, конечно, понимал, что бабушка ни в чём не виновата и это я сам упёрся в глухую теоретическую стену со своими полимерами, но настроения такое понимание не улучшало.

А тут ещё, как назло, в калитку постучали. Почтальон принесла телеграмму. Меня вызывал на междугородние переговоры Борис.

У этого-то что опять приключилось? Нужна новая песня? Ну уж нет. Лететь в Москву и снова выручать Борьку, бросив всё на свете, я на этот раз не собирался. У меня у самого сейчас проблем выше крыши.