Книга Последний гамбит, страница 68 – Дженнифер Линн Барнс

Я подумала, что Грэйсон никогда не позволял себе выходить из строя, потому что он знал, каким человеком должен стать. Я подумала, как Джеймсон сказал, что Грэйсон всегда был идеальным.

— Мы не знаем, как долго твоему деду было известно об Иви, – сказала я. – Если это случилось недавно и если он знал, что она похожа на Эмили, возможно, он думал, что это будет слишком больно…

— Может быть, он думал, что я слишком слаб. – Грэйсон повернулся к мне. – Вот что ты имеешь в виду, Эйвери, как бы сильно ты ни старалась придать словам другой смысл.

Я шагнула к нему.

— Скорбь не делает тебя слабым, Грэйсон.

— В отличие от любви. – Голос Грэйсона стал грубым и низким. – Я должен быть выше всего этого. Эмоций. Уязвимости.

— Почему ты? – спросила я. – Почему не Нэш? Он старший. Почему не Джеймсон или Ксан…

— Потому что это должен был быть я. – Он прерывисто вздохнул. Я буквально видела, как он борется за то, чтобы закрыть дверь клетки, снова запереть свои эмоции. – Всю свою жизнь я знал, Эйвери, что это должен был быть я. Поэтому я должен был быть лучше, поэтому я должен был жертвовать всем, быть благородным и ставить семью на первое место, поэтому я никогда не имел права терять контроль – потому что старик не сможет быть рядом всегда, и я должен был взять бразды правления в свои руки, когда он умрет.

Это должен был быть Грэйсон, подумала я. Не я. Спустя год Грэйсон в глубине души все еще не мог принять это, даже зная, что старик никогда на самом деле не собирался оставить ему наследство.

— И я понял, Эйвери – правда, – почему старик мог посмотреть на нашу семью, посмотреть на меня и решить, что мы недостойны его наследия. – Голос Грэйсона дрогнул. – Я понял, почему он считал, что я недостаточно хорош – в отличие от тебя. Но если великий Тобиас Хоторн не был благородным? Если для него не существовало черты, которую он не пересек бы ради собственной выгоды? Если «семья превыше всего» была просто какой-то ерундой, которую он мне скормил? Тогда в чем смысл? – Грэйсон заглянул мне в глаза. – Ради чего все это, Эйвери?

— Я не знаю. – Мой голос прозвучал так же хрипло, как и его. Неуверенно я вновь подняла круглое стекло. – Но, может быть, есть нечто большее, кусочек пазла, о котором мы не знаем.

— Опять эти игры. – Грэйсон снова ударил кулаком в стену. – Старый болван умер год назад, но все еще дергает за ниточки.

Я бросила полотенце и потянулась к нему.

— Не надо, – выдохнул Грэйсон. Он повернулся и прошел мимо меня. – Я уже говорил тебе, Эйвери. Я сломлен. Я не могу сломать и тебя. Возвращайся в постель. Забудь о стекле и остальных вещах из сумки. Прекрати играть в игры старика.

— Грэйсон…

– Просто прекрати.

Это казалось концом того, чего между нами никогда не было. Я ничего не сказала. Я не пошла за ним. И когда в моей голове зазвенели его просьбы прекратить, я подумала о Джеймсоне, который никогда не останавливался.

О том, какой я была с Джеймсоном.

Я подошла к воде. Сняла штаны и рубашку, осторожно положила стекло на бортик бассейна и нырнула.

Я поплыла с открытыми глазами. Сине-зеленая мозаика на дне бассейна привлекла мое внимание. Я подплыла ближе, провела рукой по плиткам, подмечая каждую деталь: этот цвет, гладкость, разнообразие форм и размеров крошечных плиток, способ их укладки.