Книга Приступить к ликвидации!, страница 89 – Алексей Махров

— А, вернулся, пионер! — Петр выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. На нем была надета форменная майка, не скрывающая мощные плечи. — Садись, кушать будем. Я успел в магазин за продуктами сбегать. По пути встретил соседку — она выглядела, словно на свиданку собралась — при полном параде, даже какую–то дурацкую брошку на воротник нацепила. Спрашивала про тебя…

На кухонном столе уже стояла сковорода с дымящейся яичницей из десяти яиц, рядом — нарезанная толстыми ломтями колбаса, сыр, хлеб и небольшой глиняный горшочек с квашеной капустой. Запах еды ударил в нос с такой силой, что желудок немедленно скрутило спазмом — я понял, что не ел нормально с прошлого вечера, когда сидел в «Бирхаусе». Аппетит проснулся настолько зверский, что первые несколько минут я только жевал, не в силах говорить.

Валуев, напротив, ел неторопливо, обстоятельно, то и дело поглядывая на меня с каким–то странным выражением — то ли насмешливым, то ли просто любопытным.

— Чего уставился? — спросил я, прожевав.

— Да так, — Петр хмыкнул. — Встретил в магазине одного знакомого. Обершарфюрера Краузе. Так он мне такую занятную историю рассказал, пионер. Прямо анекдот для фронтовой газеты.

— И что же это за история? — спросил я, хотя уже начал догадываться, о чем пойдет речь.

— Да про одного молодого немецкого лейтенанта, — Петр сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Который, оказывается, такой герой, каких свет не видывал. Приехал, понимаешь, с фронта, всего пару дней в городе, а уже успел совершить подвиг, о котором всё местное «общество» судачит. — Валуев откинулся на спинку стула, и на его широком лице расплылась довольная ухмылка.

— Ты про Лотту? — спросил я равнодушно, нарезая сыр.

— Про нее, про нее, — Валуев рассмеялся. — Краузе мне полчаса рассказывал, как этот самый лейтенант, высокий, молодой, появился в «Варьете» и первого захода уложил в койку певичку, на которую, по словам Краузе, уже полгода десятки отличных парней облизывались. Но раскрутить на перепихон не смогли, хотя засыпали дорогими подарками.

Он отрезал кусок колбасы, отправил в рот, прожевал, глядя на меня с прищуром.

— И вот теперь, говорит Краузе, весь Минск гудит. Фронтовик приехал и уделал всех тыловиков. Там уже ставки делают, сколько еще девок этот лейтенант в местных борделях перечпокает, раз с такой «звезды» начал.

— Ты вообще к чему всё это рассказываешь? — спросил я, старательно делая вид, что меня это не касается.

— Я думаю, что кто–то замечательно сумел вписаться в рамки «легенды». Теперь никто и не подумает, что этот «герой–любовник» — русский разведчик, — Петр усмехнулся.

— Если мой унтер–офицер сейчас не заткнется, то я отправлю его чистить сортиры в казарме до конца войны! — с улыбкой сказал я, переходя на немецкий.

Валуев захохотал — громко, открыто, так, что стены, казалось, задрожали.

— Ой, не могу, — вытирая выступившие слезы, проговорил он. — Ты бы видел свое лицо, пионер! Прямо как нашкодивший кот, которого за хвост поймали.

— Это была служебная необходимость! Я себе алиби обеспечивал, — буркнул я.

— Ах, необходимость! Алиби… — Петр сложил руки на груди. — С полуночи до пяти утра? Ну, тебя теперь точно никто не заподозрит! Кстати, как тебе эта Лотта? Хороша?

— Тощая, — отрезал я. — Кожа да кости.