Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 92 – Алексей Махров

— А если благородный господин не умеет спорить иначе? — поинтересовался я, позволив себе лёгкую улыбку.

— Тогда он быстро перестаёт быть желанным гостем, — отрезал Павленко. — Идёмте.

Мы прошли из вестибюля в главный зал первого этажа, и я на мгновение почувствовал себя человеком, который смотрит на витрину чужой победы. Высокий потолок с лепниной, колонны вдоль стен, зеркала, отражающие огни люстр, тяжёлые портьеры, живые цветы в больших вазах, музыка маленького оркестра, официанты во фраках, женщины в мехах и драгоценностях, старшие офицеры с орденами, чиновники, толстые тыловики, аккуратные адъютанты, хрустальные бокалы, столовое серебро, зелёные абажуры на столиках. Всё это могло бы выглядеть просто богато, если бы не было так безобразно неуместно в городе, где за дверями подъездов воняло кошачьей мочой, кислой капустой и страхом.

И тут я увидел Клюге.

Он стоял не в центре зала, а чуть в стороне, возле высокой колонны, где свет падал сверху и немного сбоку, выделяя на лице резкие тени. Генерал–фельдмаршал Гюнтер фон Клюге был не таким ярким, как можно было ожидать от командующего группой армий. Без театральной показухи, без суетливого величия, без желания собирать вокруг себя восторженный двор. Сухая фигура, чуть опущенные плечи, усталое властное лицо, взгляд человека, привыкшего принимать нелегкие решения об отправке на смерть тысяч людей. Рядом с ним держались несколько генералов и офицеров помладше чином. Они не толпились, не вытягивались карикатурно, но в их позах было то напряжение, по которому сразу узнаётся настоящий центр силы. Клюге говорил негромко, и люди вокруг наклонялись к нему, чтобы не пропустить ни слова.

Между нами было метров десять. Не больше.

С такой дистанции я не промахиваюсь.

Мысль вспыхнула в голове мгновенно, ярко, четко. Десять метров. Пистолет в кармане. Один шаг в сторону, рука вниз, достать, поднять, два выстрела в грудь, третий в голову, если успею. На такой дистанции даже после всего этого суматошного дня я бы положил пули туда, куда надо. И так же четко я понимал: сейчас Клюге был недосягаемее, чем если бы сидел за километр отсюда в блиндаже, за проволокой, часовыми и минным полем. Потому что вокруг были свет, музыка, десятки свидетелей, генералы, адъютанты, охрана, моя легенда, Павленко, Альбиков, Валуев, и вся операция, ради которой нас сюда забросили.

— Не задерживайтесь, Шварц, — негромко бросил Павленко, не оборачиваясь и не меняя шага. — Нас ждут.

Я отвёл взгляд. Не резко, не виновато, а так, как молодой лейтенант отводит глаза от командующего, которого ему никто не представлял. Клюге даже не посмотрел в мою сторону. Не заметил. И это было хорошо. Иногда лучшая встреча с целью — та, после которой цель не знает, что встреча вообще была.

Мы пересекли зал, миновали группу офицеров у стойки с напитками и поднялись на второй этаж. Музыка постепенно осталась внизу, стала глуше, мягче, превратилась в фон, похожий на далёкое жужжание. На стенах висели гравюры с видами немецких городов, и я отметил Дрезден, Мюнхен, Гейдельберг, Берлин. Дома, мосты, башни, соборы, реки. Немцы любили приносить с собой куски Германии и развешивать их поверх чужих стен, словно этим можно было заставить оккупированный город перестать быть собой.