Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 91 – Алексей Махров

— Вы пунктуальны, Шварц, — произнёс Павленко по–немецки, небрежно постукивая тростью по утоптанному снегу. — Это хорошо. Я не люблю опаздывающих.

— Стараюсь не разочаровывать людей, которые приглашают меня в такие места, герр Ланге, — отозвался я, остановившись на полшага ниже и слегка склонив голову. — Особенно если эти люди потом могут пожалеть о приглашении.

— Пожалеть можно о чём угодно, молодой человек, — проворчал Павленко, и в брюзгливой интонации Манфреда Ланге не было ни одной лишней ноты. — О плохом вине, о неудачной покупке, о доверии к чиновникам, о знакомстве с болтливой женщиной. О приглашении хорошего игрока жалеют только те, кто не умеет проигрывать.

Он сделал вид, что поправляет перчатку, наклонился на мгновение ближе, и голос его стал тише.

— Сегодня тебя будут рассматривать гораздо внимательней, Игорь, — едва слышно проговорил он. — Не прячься. После прошлой игры это будет смешно. Но и не лезь доказывать, что ты умнее всех за столом.

— Значит, играю того Шварца, которого они уже себе придумали, — так же негромко заметил я, не глядя на него прямо.

— Именно, — буркнул Павленко, мгновенно возвращая на лицо выражение скучающего богача. — Только не забудь, что придумали его они, а вести должен ты. Пойдёмте, лейтенант. Нечего морозить ноги перед дверью, когда внутри ждут люди с деньгами.

Мы поднялись по ступеням. Часовые у входа вытянулись при виде Ланге, но на этот раз их взгляды задержались и на мне. Не с подозрением, а с тем любопытством, которое появляется у людей, уже слышавших историю и теперь увидевших её живое воплощение. Наверняка слухи о ночной драке добрались сюда быстрее меня. В таких заведениях слухи ходят между столами вместе с официантами, оседают в гардеробе, цепляются к меховым воротникам и бокалам с коньяком, а потом утром оказываются в штабных канцеляриях, у парикмахеров, в постелях любовниц.

За дверями пахнуло теплом, паркетным воском, дорогим табаком, одеколоном и вином. Вестибюль блестел так, словно война обходила его стороной и оставалась где–то за порогом, в снегу и темноте. Пожилой гардеробщик с седыми усами сразу шагнул навстречу Павленко, принял пальто и шапку, поклонился чуть ниже, чем требовалось, а коренастый фельдфебель у оружейного шкафа смотрел на меня уже не как на случайного младшего офицера, попавшего в чужую прихожую, а как на человека, которого запомнили.

— Герр лейтенант, ваше оружие, — негромко напомнил фельдфебель, протянув ладонь.

Я расстегнул кобуру и достал «Парабеллум». Фельдфебель проверил предохранитель, аккуратно повесил оружие на крючок в шкафу, где уже висели чужие «Вальтеры», карманные «Маузеры», несколько «Парабеллумов», пара маленьких «Браунингов» и один никелированный пистолет, больше похожий на дорогую дамскую игрушку, чем на нормальное оружие. Обыскивать меня никто не стал. «Браунинг Хай Пауэр» остался в кармане брюк, привычный, почти родной, и от этого становилось чуть спокойнее, хотя я прекрасно понимал: если в «Паласе» дойдёт до стрельбы, значит, всё уже проиграно окончательно.

— Видите, Шварц, — с раздражённой заботливостью проворчал Павленко, когда я забрал номерок. — Здесь вам не кабак у вокзала. В приличных местах оружие сдают, чтобы благородные господа не решали карточные споры слишком прямолинейно.