Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 89 – Алексей Махров

Шпайдель посмотрел на меня с лёгким удивлением, потом улыбнулся почти тепло.

— Спасибо за заботу, Вернер, — с иронией проговорил он, тоже переходя на более неформальный тон. — Но боюсь, ведомости не отпускают своих жертв так легко. Через двадцать минут мне нужно вернуться. Один полковник ждёт таблицу по автомобильному транспорту, и если он её не получит, решит, что я лично сорвал весеннюю кампанию.

— Которой, как вы говорите, не будет, — поддел я его с беззаботной усмешкой.

Шпайдель задержал взгляд, и я понял, что задел край. Не сильно, но заметно. Он не испугался, не напрягся, просто чуть внимательнее посмотрел мне в лицо, словно проверяя, не было ли в моих словах большего интереса, чем положено немецкому офицеру за обедом.

— Я говорил, что не будет крупной активности на нашем участке, — аккуратно поправил он. — А кампания всё равно будет. Война не прекращается от того, что одна группа армий чинит сапоги. Где–то всегда кто–то начинает очередную большую глупость.

— Справедливо, — легко согласился я, отступая первым. — Значит, ваш полковник может быть спокоен: таблица по транспорту всё равно нужна для большой глупости, просто не обязательно здесь.

— Именно так, — криво улыбнулся Шпайдель. — Вы быстро учитесь штабной логике.

— Я стараюсь не злоупотреблять, — откликнулся я. — Вдруг привыкну.

Шпайдель рассмеялся негромко, без развязности, потом посмотрел на часы и поморщился.

— Мне пора, — произнёс он с явным сожалением, подзывая официанта жестом. — Обед получился короче, чем хотелось, но длиннее, чем позволяла служба.

— Тогда это уже победа, — заметил я. — На войне надо ценить маленькие успехи.

— У вас всё сводится к войне, Вернер, — усмехнулся Шпайдель, доставая деньги.

— У меня пока не было возможности проверить, существует ли что–то другое, — парировал я.

Он оплатил свой счёт, отодвинул стул и поднялся. Я тоже встал, соблюдая вежливость. Шпайдель на секунду задержался у стола, будто хотел сказать что–то ещё. Я ждал. В такие мгновения нельзя помогать человеку словами. Или он сам решится, или решит промолчать.

— Будьте осторожней, Вернер, — наконец проговорил Шпайдель, и на этот раз в голосе не было ни иронии, ни штабной осторожности. — Генрих болтун, но он прав в одном: вы умеете оказываться в центре событий. После вчерашнего я бы на вашем месте пару дней выбирал только такие места, где есть хороший свет, много свидетелей и запасной выход.

— Учту, Ганс, — кивнул я. — А вы берегитесь ведомостей. Они коварны и многочисленны.

— Против них не помогает даже «МГ–34», — скривил губы Шпайдель. — До встречи, герр Шварц.

— До встречи, герр оберлейтенант, — отозвался я.

Он ушёл быстро, но не суетливо, по дороге кивнул знакомому гауптману у окна, обменялся парой слов с метрдотелем и исчез за стеклянной дверью, снова став частью оккупированного Минска, где немецкие офицеры с усталыми лицами носили в папках будущие кладбища. Я сел обратно, допил выдохшееся пиво и некоторое время смотрел на пустой стул напротив. Слишком ровно он всё сказал. Слишком правильно. Слишком похоже на настоящую усталость человека, который видел изнанку зимней кампании и потому не верил в новый рывок на Москву. Если бы Шпайдель соврал грубо, если бы начал бодро рассуждать о решительном ударе на юг или, наоборот, слишком старательно убеждать меня в полной пассивности «Центра», я бы отнёсся к этому проще. Грубая ложь — как плохо заштопанный мундир: торчит, цепляет взгляд, требует проверки. А здесь шов был почти идеальным.