Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 54 – Алексей Махров

Воздух был сухим, колючим, с лёгким запахом древесного дыма, долетавшего откуда–то с окраин, и я машинально втянул его полной грудью, чувствуя, как морозец приятно обжигает ноздри и оседает инеем на ресницах. Лёгкий ветер, почти незаметный, но упорный, гнал по утрамбованному снегу мелкую ледяную крупу, и она со стеклянным звоном ударялась о стволы чахлых деревьев, высаженных вдоль тротуара, отскакивала от них и рассыпалась по насту, словно кто–то невидимый сыпал пригоршни битого стекла на мостовую.

Я медленно спустился по ступеням, не торопясь, чувствуя, как тяжесть разговора, который длился полтора часа, но казался бесконечным, постепенно отпускает плечи. Только где–то в затылке пульсировала мысль, которую Корф вколол мне, как тонкую иглу, и теперь она сидела там, в подкорке, и не давала покоя. «Вы почти никогда не ждёте приказов», — сказал он, и эти слова, обронённые почти небрежно, в середине разговора, вдруг обрели значение, которое я не мог сбросить со счета. Потому что они были правдой, и не просто правдой, а той самой, которую не замечаешь в себе, пока её не покажут со стороны. Словно у тебя на спине висит табличка с надписью, которую все видят, а ты нет. Но теперь и я видел её, — она горела ярко, слишком ярко. Я не мог притвориться, что ничего не случилось.

Корф не знал, кто я на самом деле, в этом я был уверен, но он уже начал собирать меня по кусочкам, как мозаику, и каждый новый вопрос, который он задавал, был не попыткой поймать на лжи о номере полка или названии госпиталя, а попыткой понять, что находится внутри человека, который носит мундир Вернера Шварца. И если он продолжит в том же духе, если у него будет время и возможность, он рано или поздно сложит из этих кусочков такую картину, которая не будет иметь никакого отношения к немецкому лейтенанту из Саксонии. А будет похожа на нечто совсем другое — на человека, который не вписывается ни в какие шаблоны, потому что знает слишком много, думает слишком свободно и легко принимает решения, которые обычному офицеру Вермахта и в голову не пришли бы.

Я шёл по Кайзерштрассе в сторону госпиталя, замерзшие подметки сапог мерно отбивали ритм по утоптанному снегу, под которым местами проглядывал серый, покрытый трещинами асфальт. Я не крутил головой по сторонам, не оглядывался, но на самом деле сканировал пространство вокруг, подмечая любые мелочи.

Вот патруль, их двое, стоят на углу, зябко переминаясь с ноги на ногу, поглядывают на прохожих без особого интереса. Вот женщина в платке, которая, увидев меня, резко перешла на другую сторону улицы, и я даже не обиделся на неё, потому что знал, что любой местный житель шарахается от немецкого офицера, как от прокажённого. А вот гражданский в дорогом пальто, явно немец, судя по размашистой походке и уверенному взгляду. И все они были частью города, его привычной жизнью, и ничего необычного в их поведении не было.

Однако ощущение, что за мной наблюдают, не уходило, и я не мог понять, реально ли это, или Корф просто заронил в мою голову зерно паранойи, которое теперь прорастает с каждой минутой, заставляя видеть слежку там, где её нет. И это было хуже, чем настоящая слежка, потому что настоящую я мог бы обнаружить, уйти от неё или принять меры. А с ощущением «взгляда в спину» мне оставалось только давить в себе желание постоянно оглядываться.