Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 53 – Алексей Махров

Я поднялся, поскольку разговор явно приближался к завершению, хотя не получил ни одного сигнала, объясняющего причину.

— Благодарю, герр штурмбанфюрер.

— Не торопитесь благодарить. Люди, которые мне нравятся, обычно доставляют много хлопот. Вы напоминаете мне одного человека.

— Кого?

Корф посмотрел в окно, затем снова на меня. На лице появилась странная улыбка — не добродушная маска, которой он встречал гостей, и не хищная усмешка следователя, заметившего слабое место. Скорее выражение человека, неожиданно увидевшего в чужих поступках собственное прошлое.

— Меня двадцать лет назад.

Я ожидал продолжения, но Корф внезапно протянул руку.

— Благодарю за беседу, лейтенант.

Я пожал его ладонь. Пальцы у бывшего борца оказались сильными, но он не пытался демонстрировать превосходство, не сдавливал руку и не задерживал рукопожатие. Просто отпустил, отступил на шаг и тем самым показал, что встреча закончена.

— Разрешите идти, герр штурмбанфюрер?

— Разрешаю.

Я щёлкнул каблуками, развернулся и направился к двери, ожидая окрика или последнего вопроса, способного перечеркнуть всё сказанное. Ничего не произошло. Корф не вернулся к столу, не взял папку и не напомнил об официальных показаниях. Когда я открыл дверь, он по-прежнему стоял возле кресла и смотрел мне вслед.

В коридоре было прохладнее, чем в кабинете. Я закрыл тяжёлую дверь, сделал несколько шагов по красной дорожке и только тогда понял, что всё это время держал плечи слишком напряжёнными. Пришлось сознательно расслабить мышцы и заставить себя идти обычным строевым шагом, а не уносить ноги от кабинета, где полтора часа спокойного разговора вымотали сильнее, чем вчерашняя перестрелка.

Корф ни разу не спросил про госпиталь.

Ни разу не уточнил номер полка или обстоятельства гибели 227-й дивизии, в которой я якобы служил.

Не потребовал документы.

Не задал ни одного вопроса о вчерашнем нападении.

Не упомянул Ядвигу, Бесагу, убитых в квартире поляков и раненого Петю.

Даже обещанного протокола не существовало.

И именно это настораживало сильнее всего. Я так и не понял, что именно Корф хотел выяснить, какие ответы счёл правдивыми, где заметил ложь и остался ли доволен результатом. Возможно, он решил, что перед ним всего лишь слишком взрослый для своего возраста фронтовик. Возможно, окончательно убедился, что Вернер Шварц скрывает нечто важное. А возможно, Корфа действительно интересовала не легенда, а человек, способный стать врагом, союзником или отражением его самого.

Я шёл по коридору к лестнице и чувствовал между лопатками его взгляд, хотя дубовая дверь давно закрылась.

Я вышел из здания бывшего Института народного хозяйства, и первое, что я почувствовал — не облегчение, а, наоборот, какую–то странную, липкую тревогу, которая разрасталась где–то в груди, словно тёмное пятно на сырой стене. И я никак не мог понять, что именно меня гнетёт, потому что формально всё было хорошо — меня отпустили, не предъявили обвинений, даже пожали на прощание руку. Однако у меня осталось ощущение, что Корф не просто закончил разговор, а поставил на мне какую–то «черную метку», которую я её не вижу, но она горит ярким пламенем.

Я остановился на верхней ступеньке широкой каменной лестницы, ведущей к парадному входу, и задержал взгляд на заснеженном проспекте, на серых фасадах домов, тонущих в бледной дымке февральского дня, на редких прохожих, которые, кутаясь в воротники, торопливо шагали по тротуару, словно стараясь не задерживаться на открытом пространстве ни на секунду.