Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 48 – Алексей Махров

Корф поднял глаза.

— А человек?

— Что человек?

— К человеку привыкают так же?

Вопрос прозвучал почти буднично. Я представил первую смерть, последующие бои и тот момент, когда перестал считать убитых. Корф был прав в главном: человек привыкает почти ко всему. К выстрелу в лицо, к хрусту костей, к горячей крови на руках, к телам, которые ещё несколько минут назад говорили и двигались. Разница заключалась в том, что свинью убивали ради мяса, а человека — ради цели, приказа, страха, ненависти или убеждения. Именно причина определяла, что останется после.

— К движению руки привыкают, — ответил я. — К крови, к звуку, к тому, как тело перестаёт сопротивляться. В этом человек мало отличается от животного. Но убийство человека всегда требует объяснения, хотя бы для самого себя.

— Вы каждый раз себе объясняете?

— Уже не каждый.

— Значит, привыкли?

— Значит, выбрал сторону.

— Удобное оправдание.

— Возможно. Но на войне человек всё равно выбирает. Если я начну каждый раз сомневаться, имеет ли право враг жить, он не станет сомневаться, имею ли право жить я.

— Я не спрашиваю про войну, лейтенант, — напомнил Корф. — Я спрашиваю про убийство.

— Убийство остаётся убийством и на войне. Меняются обстоятельства и ответственность.

— А сожаление?

— Зависит от того, кого убил.

— То есть существуют люди, о смерти которых вы не только не жалеете, но и рады?

— Да.

Ответ прозвучал слишком быстро. Корф заметил это.

— Много таких людей?

Перед глазами на мгновение встали виселицы, сожжённые деревни, тела возле дорог, мать, которую Вондерер пытал у меня на глазах, и сам майор Абвера с чёрной повязкой на месте откушенного носа. Я заставил эти картины исчезнуть.

— Достаточно, герр штурмбанфюрер.

— И вы легко определяете, кто заслуживает смерти?

— Иногда человек сам делает всё, чтобы не осталось сомнений.

— Интересная формулировка. Не вы его приговариваете — он сам совершает необходимые действия. Вам остаётся только привести решение в исполнение.

— Вы пытаетесь представить меня палачом?

— Я ничего не пытаюсь представить, Шварц. Я смотрю, каким вы представляете себя сами.

Он снова попал точно. Корф не обвинял, не спорил и не требовал признаний. Он создавал ситуацию, в которой мне приходилось формулировать собственное отношение к вещам, о которых нормальные люди предпочитают не говорить. Любой ответ становился не доказательством поступка, а частью портрета.

— Вам было страшно на фронте? — спросил Корф.

— Да.

— Когда последний раз?

— Под Ярцево.

— Нет, — мягко произнёс он. — Когда вам последний раз было страшно по-настоящему?

Я начал понимать, что речь действительно не о боях.

— Что вы называете настоящим страхом?

— Не страх за жизнь и здоровье. Не испуг, когда рядом разрывается снаряд или противник внезапно появляется перед вами. За что вы боитесь, Шварц?

Очень личный вопрос. Даже опаснее вопросов о судьбе, потому что страх всегда указывает на самое ценное. Человек боится потерять именно то, без чего не представляет себя. У Вернера Шварца существовали вымышленные родственники, фронтовые товарищи и германское отечество. У Игоря Глеймана оставались люди, которых Корф не должен был даже заподозрить, страна, ещё не знавшая, какой ценой ей достанется победа, и будущее, способное исчезнуть после одного неправильного решения.