Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 20 – Алексей Махров

Краем глаза уловив движение «на фланге», поляк выстрелил, не целясь — я едва успел отпрыгнуть назад, за угол кузова. Пули противно взвизгнули возле уха.

Теперь нас разделял только корпус пикапа. Я стоял у капота, пригнувшись, переводя дыхание. Бесага сидел у заднего колеса, с другой стороны. Ситуация патовая. Кто первый высунется — тот и покойник.

Я упал на снег плашмя, распластавшись на животе. Снег обжёг щёки холодом, набился в рукава. Из–под днища «Шкоды» мне было видно пространство за машиной — я разглядел одну ногу Бесаги, обутую в дорогой кожаный сапог, тщательно прицелился и выстрелил три раза подряд.

Бесага закричал — дико, пронзительно, по–звериному. Его тело дёрнулось, но он не выпал из–за прикрытия, как я рассчитывал. Вместо этого он, вывернув руку, просунул пистолет под днище и выпустил весь магазин в мою сторону! Пули взбили снежные фонтанчики в считанных сантиметрах от моего лица. Оглушённый, ослеплённый снежной крошкой, я откатился в сторону, вскочил на ноги и, рванув дверь кабины, нырнул внутрь. Прополз на коленках по сиденью на другую сторону, и буквально выпал прямо перед поляком, в метре от него.

Бесага скрючился возле колеса, зажимая окровавленной ладонью простреленное плечо. Его пистолет — «Вальтер ППК» — валялся рядом на снегу с замершей в заднем положении затворной рамкой. Видимо, поляк расстрелял все патроны.

— Попался, гадёныш! — сказал я по–русски, медленно вставая.

Он поднял на меня глаза. В лунном свете его лицо казалось белым, как бумага. Тонкие, плотно сжатые губы, крючковатый нос, глубоко посаженные глаза, горящие лютой, нечеловеческой ненавистью.

— Хер тебе, краснопузая сволочь! — на чистом русском ответил Бесага и резким движением вытащил из внутреннего кармана заляпанного снегом дорогого пальто гранату «Ф–1».

Я не стал дожидаться, когда он выдернет чеку и нажал на спуск.

Пуля ударила Бесагу в грудь, точно в сердце. Поляк дёрнулся, выгнулся дугой, изо рта выплеснулась тёмная струйка крови. Его тело начало медленно сползать на снег, глаза ещё мгновение оставались открытыми, глядя куда–то мимо меня, в морозное звёздное небо, а потом закатились.

Я выдохнул. Пар изо рта вырвался густым облаком и тут же растаял. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от выплеска адреналина. Я постоял так несколько секунд, глядя на мёртвого врага, потом опустил пистолет.

И в этот момент тишину разорвал пронзительный свист. Он доносился издалека, со стороны поворота с Юбилейной на Кайзерштрассе. Свистели в полицейский свисток. Патрульные услышали выстрелы и подняли тревогу.

У меня были считанные секунды, чтобы уточнить обстановку. Я сунул «Браунинг» в карман и, наклонившись над телом Бесаги, быстро обшарил его карманы. Ничего особенного — смятая пачка сигарет, зажигалка, бумажник с рейхсмарками, связка ключей. И ещё — маленькая записная книжка в кожаном переплёте. Я сунул всё это за пазуху, не глядя, и рванул в подъезд. Перепрыгивая через ступеньки, поднялся на второй этаж, и сунулся было в нашу квартиру. И… чуть было не получил пулю в живот — стреляли из гостиной.

— Петя, свои! — я протянул в дверной проем пустые руки.

— Ты, что ли, пионер? — после долгой мучительной паузы раздалось в ответ. — Заходи, только медленно…

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, вошел в квартиру. Валуев стоял на одном колене за креслом, с дымящимся «Вальтером» в руке. На рукаве левой руки Пети расплывалась кровавое пятно. У его ног лежал мертвый Кшись — стул опрокинулся набок, и поляк валялся на полу, заляпав его мозгами из простреленной головы. По комнате гулял ледяной сквозняк — в окне зияла большая дыра.