Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 17 – Алексей Махров

Валуев усмехнулся — широко, почти добродушно. Но в этой усмешке было что–то такое, от чего у меня самого пробежали мурашки.

— Ещё как скажешь, — проговорил он с насмешкой.

Петя неторопливо полез в карман мундира и извлёк странный инструмент. Это были щипцы — металлические, с длинными, чуть изогнутыми зазубренными губками и удобными деревянными ручками. Валуев покрутил инструмент перед глазами Кшися, давая хорошо рассмотреть. Металл тускло блестел в свете лампы.

— Знаешь, что это такое? — мягко спросил Валуев. Голос его звучал почти интимно, доверительно. — Это яйцекрут. Немцы знают толк в таких вещах. С помощью этого замечательного инструмента можно развязать язык любому мужику. Даже самому упрямому. Принцип простой — захватываешь, сжимаешь и вращаешь. Не спеша так, с чувством, с толком, с расстановкой. Говорят, боль адская. Некоторые даже с ума сходят прямо во время процедуры, не дожидаясь финала.

Лицо Кшися побелело как полотно. Губы задрожали. Я, стоя за спиной Пети, с трудом сдержал улыбку — в руках у Валуева были щипцы для колки сахара, найденные, видимо, в кухонном шкафу. Не думаю, что их можно было использовать по тому принципу, который озвучил мой товарищ, но выглядело это приспособление крайне угрожающим, особенно в сочетании с Петькиной харизмой.

Валуев сделал шаг к пленному и решительно взялся за его брючный ремень. Кшись забился в путах, замычал, попытался отодвинуться вместе со стулом — ножки заскрежетали по полу, — но Петя, придержав пленника, ловко расстегнул пряжку.

— Nie dotykaj jaj! — вдруг выкрикнул Кшись срывающимся голосом. — Nie dotykaj, słyszysz! Ja wszystko powiem! Wszystko!

«Не трогай яйца! Я всё скажу! Всё!» — мысленно перевёл я. Поляк обмяк на стуле, словно из него вынули позвоночник. Голова упала на грудь, плечи затряслись. Он часто дышал, хватая ртом воздух, по щекам текли слёзы.

Петя отпустил ремень, выпрямился, убрал щипцы обратно в карман, одобрительно похлопал Кшися по щеке — легонько, почти ласково. Подмигнул мне с довольной улыбкой.

— Вот и славно, вот и умница! — произнёс он тоном доброго доктора, закончившего осмотр холерного пациента. — И не пришлось руки марать, а то вы, обычно, ссытесь и срётесь во время… разговора.

Поляк облизал пересохшие губы, сглотнул.

— Рассказывай, пан Кшись. Для начала скажи: сколько человек в твоей организации?

— Сотни полторы, может, две, — ответил Кшись. Говорил он тихо, запинаясь, но по–немецки — почти без акцента. — Точно не знаю. У меня своя ячейка — пятеро боевиков и связник. Какие парни… были. Мы вместе ещё с Бреста, с тридцать девятого… Марек пропал утром, старика Янека загребли при облаве. Он, видимо, сразу всех сдал — на квартире на Брестской схватили Болеслава. Радек и Тодек — здесь… — он кивнул в сторону трупов на полу.

— А вот интересный момент, — задумчиво сказал Валуев. — Вас, можно сказать, практически за жопу взяли — вся пятёрка разгромлена, явки под колпаком, вас считай, что и нет уже. А вы, с упорством, достойным лучшего применения, полезли к нам в квартиру. Зачем? За каким дьяволом? Что вы хотели здесь найти?

Кшись отвёл взгляд, уставился в стену. Молчал долго, минуту или две. Валуев снова достал из кармана «яйцекрут», демонстративно пощелкал им перед глазами пленника. Поляк вздрогнул, замотал головой.