Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 151 – Алексей Махров

— Выходит, вы обвиняете не зиму, а последовательность ошибочных оценок?

— Я никого не обвиняю, герр генерал, — возразил я. — Мне хотелось понять, почему в декабре нам пришлось настолько тяжело. Если всё объяснить морозом, мы не узнаем, что можно исправить к следующей зиме. Или даже к следующему месяцу.

— К следующему месяцу, — задумчиво повторил Вальзам–Йорг. — Вот это уже звучит гораздо практичнее, чем рассуждения о неудачах, которые остались в прошлом.

Он сделал отметку на своём листке, затем откинулся на спинку кресла.

— Знаете, Шварц, чем неприятны подобные записки для людей моего положения? — поинтересовался он с лёгкой усмешкой. — Они напоминают о вещах, которые мы прекрасно понимаем и без младших офицеров. Но понимать недостаточно. Нужно ещё иметь возможность что-то изменить. А между пониманием и возможностью иногда лежит такое количество приказов, согласований, просьб и возражений, что целая дивизия успеет состариться, пока они доберутся до нужного стола.

— Понимаю, герр генерал, — осторожно признал я.

— Нет, не понимаете, — беззлобно возразил он. — И это не упрёк. Командир взвода отвечает за своих людей и ближайший участок. Начальник оперативного отдела вынужден учитывать то, о чем командир взвода может даже не подозревать. Поэтому я и не прошу вас оценивать решения командования. Мне нужны наблюдения с того уровня, где последствия наших решений становятся видны раньше, чем поступают соответствующие донесения.

— Именно об этом я и попытался написать, герр генерал, — пояснил я.

— Вижу, — кивнул Вальзам–Йорг. — И теперь хочу разобраться с самой неприятной частью вашей работы.

Он перевернул несколько листов и остановился на последней странице.

— Вот здесь.

Я уже догадался, что разговор переходит к четвёртому разделу. И, судя по тому, с какой аккуратностью генерал положил перед собой карандаш, эта часть интересовала его гораздо больше рассуждений о морозе.

— Вы пишете, что младшие офицеры не всегда сообщают начальству действительное положение дел, — продолжил Вальзам–Йорг, внимательно разглядывая меня. — Причём объясняете это не недостатком дисциплины и не прямой ложью, а нежеланием навлекать на себя неприятности. Правильно?

— Да, герр генерал. Я считаю, что такое случается.

— Случается, — повторил он, чуть приподняв бровь. — Позвольте заметить, Шварц, между утверждениями «такое случается» и «это представляет серьёзную опасность» существует немалая разница. Случается многое. Солдаты опаздывают с донесениями, командиры неверно оценивают обстановку, связисты путают адресатов, писари ошибаются в цифрах. Для этого и существуют устав, дисциплина и система проверки. Но вы, судя по записке, полагаете, что сама система иногда способствует возникновению подобных ошибок. Я вас правильно понял?

Не самый приятный вопрос. Вчера он уже проверял, способен ли молодой фронтовик рассуждать о военных проблемах, не превращаясь в самоуверенного критикана. Сегодня требовалось отстаивать написанное, а это было сложнее. Слова, произнесённые в разговоре, можно уточнить, объяснить, иногда смягчить. Слова на бумаге уже никуда не денутся. Они лежат перед генералом, и теперь приходится отвечать не за намерения, а за то, что действительно написал.

— Я полагаю, герр генерал, что командир может опасаться сообщить о плохом положении своей части, даже если понимает необходимость такого донесения, — осторожно пояснил я. — Особенно если раньше за подобные сообщения ему приходилось выслушивать обвинения в нерешительности или недостаточной стойкости.