Онлайн книга «Игра переходит в эндшпиль»
|
Затем я отложил листы и долго сидел, не двигаясь, позволяя глазам отвыкнуть от строк. В такие минуты начинаешь отчетливей чувствовать собственную усталость. Не как общее состояние, а по отдельности: тяжесть в затылке, сухость во рту, ноющую спину, слабое покалывание в пальцах, которыми слишком долго держал карандаш. Я не стал перечитывать финальный вариант сразу. Это было бы уже не проверкой, а мучением. Исчерканные листы порвал на мелкие клочки. Чистые листы убрал в папку. Материалы Вальзам–Йорга сложил в прежнем порядке, как будто их открывали аккуратно и внимательно, а не разбирали до костей. Потом погасил свет и расстегнул мундир. За окнами мороз сжимал город, на стекле серебрились ледяные узоры, дом наконец затих. Я сидел в темноте за столом, усталый, голодный и смотрел на черновик записки так, будто это была карта минного поля, через которое завтра придётся пройти в парадном мундире, с безупречным немецким лицом и правильным количеством правды в руках. Передо мной лежал текст, написанный рукой Вернера Шварца, но придуманный Игорем Глейманом. Глава 17 Глава 17 12 февраля 1942 года Утро Утро оказалось ясным, морозным и неожиданно спокойным. Я проснулся не от тревоги, не от чужих шагов за дверью и не от внутреннего толчка, который иногда вырывает из сна раньше всякого звука, а от бледного зимнего света, просочившегося сквозь занавески тонкими холодными полосами. Стёкла за ночь затянуло узорами, будто кто–то снаружи аккуратно процарапал по ним тонкой иглой белые папоротники, ломаные веточки, крошечные звёзды и длинные, похожие на трещины линии. За окном коротко взревел автомобильный двигатель, хлопнула дверь подъезда, прохрустели по снегу сапоги. Я лежал неподвижно, не открывая глаз, и несколько мгновений просто позволял себе роскошь нормального пробуждения. Голова была ясной. Тело, конечно, помнило вчерашний вечер: плечи немного затекли от долгого сидения за столом, пальцы правой руки слегка ныли от карандаша, но это была обычная усталость после письменной работы, а не мутная разбитость бессонной ночи. Я лёг чуть позже полуночи, и сон успел сделать своё дело. Вернер Шварц мог выглядеть утром вполне прилично: молодой офицер, отдохнувший, собранный, с хорошим аппетитом и папкой для генерала. Я сел на кровати, некоторое время прислушивался к дому, затем поднялся и прошлепал босиком по холодному полу к входной двери. Бумажная метка находилась на месте, замок не трогали, засов выглядел так же, как вечером. Потом проверил окна, шкаф, ванную, кухню, заглянул за портьеру. Всё было спокойно. Я умылся холодной водой, окончательно прогоняя остатки сна, вернулся в комнату, неторопливо надел брюки, сел за стол и огляделся. Черновик записки, аккуратно собранный в стопку, лежал в центре столешницы. Сейчас мне было нужно переписать текст набело ровным, аккуратным, каллиграфическим почерком, без чернильных пятен, без спешки, без помарок. Я разгладил чистый лист, обмакнул перо, снял лишнюю каплю о край чернильницы и начал писать. Буквы ложились на бумагу ровно, с одинаковым наклоном, немецкие слова тянули за собой немецкий порядок, и в этом было что–то неприятное. Словно чужая личность окончательно получала право не только говорить моим ртом и смотреть моими глазами, но и двигать моей рукой. Вернер Шварц писал аналитическую записку генерал–лейтенанту Фридхельму Вальзам–Йоргу, а Игорь Глейман следил, чтобы Вернер не сделал грамматических ошибок, не размазал чернила и не позволил себе ни одного лишнего оборота. |