Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 138 – Алексей Махров

На последней странице, в четвёртой части, рука уже работала почти машинально, но я всё равно заставлял себя смотреть на каждую букву. «То, о чём младшие офицеры неохотно пишут наверх». Эта формулировка была самым острым крючком во всей записке. Вальзам–Йорг должен был увидеть именно её. Не только мороз, не только снабжение, не только русских, не только карту и дороги, а внутренний страх системы перед неприятным сообщением снизу. Младший офицер не всегда сообщает наверх о настоящей усталости части, потому что боится, что его сочтут человеком, ищущим оправдание для неисполнения приказа. Поэтому в рапортах усталость часто появляется только тогда, когда она уже стала потерей боеспособности. Своевременный отход иногда сохраняет часть лучше, чем запоздалое удержание места, которое уже потеряло значение.

Последнее предложение я переписал особенно аккуратно. Оно могло не понравиться. Оно и должно было не понравиться. Если Вальзам–Йорг был тем, кем казался, он не выбросит страницу из–за неприятной мысли. Он положит на неё палец, перечитает, может быть, нахмурится, может быть, даже раздражённо усмехнётся, но запомнит. А мне нужно было именно это: чтобы он запомнил Вернера Шварца не как удачливого партнера по покеру, а как офицера, мнение которого по военным вопросам стоит выслушать.

Когда чистовая запись была закончена, я поставил точку, отложил перо и некоторое время сидел неподвижно, не касаясь листов. Чернила должны были просохнуть. Спешить было некуда. За окном утро уже вошло в силу: небо очистилось от синеватой предрассветной дымки, над горизонтом поднялось холодное солнце, дверь подъезда хлопала с равными промежутками, выпуская из дома на службу немецких офицеров и чиновников.

Я проверил страницы по порядку. Первая, вторая, третья, четвёртая. Поля ровные, наклон выдержан, помарок нет, ни одной кляксы. Потом вложил листы в кожаную папку, аккуратно выровнял края и закрыл клапан. Папка легла на стол тяжело и солидно, как небольшой предмет чужой власти. Такую не прячут в карман и не суют за пазуху. С такой идут к генералу, вальяжно держа её в руке или прижимая под мышкой, чтобы все вокруг видели: офицер несёт бумаги по делу, а не таскает с собой случайный мусор.

Потом прошел в ванную, скинул брюки, трусы и майку, влез под душ. Горячая вода стучала по плечам, по макушке, стекала по груди, с журчанием уходила в слив, а я мысленно составлял сегодняшний распорядок: сначала завтрак в «Линденалле», потом прогулка до полудня, потом в штаб, к Вальзам–Йоргу.

Вытеревшись, я без спешки оделся. Чистое бельё, рубашка, мундир, ремень, сапоги. Кобура с «Парабеллумом» легла на пояс привычной тяжестью, «Браунинг» занял свое место в кармане брюк, нож спрятался в рукаве. Шинель, фуражка, перчатки. В зеркале стоял хорошо отдохнувший молодой немецкий лейтенант, аккуратный, собранный, чуть холодноватый лицом, с кожаной папкой в руке и ровно тем видом, с каким идут не на подвиг, а на служебную встречу, где всё уже решено порядком, званием и временем.

Я вышел из квартиры около девяти. На лестничной площадке пахло кофе, свежей выпечкой и какой–то дорогой мужской туалетной водой. Дом утром казался эталоном немецкого порядка: чистые ступени, вымытое высокое окно на повороте лестницы, тяжёлая входная дверь без скрипа. И на мгновение можно было забыть, что всё это построено советскими людьми до войны, и присвоено оккупантами.