Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 134 – Алексей Махров

В какой–то момент я взял отдельный лист и выписал на нём слова, которых нужно избегать. Не потому, что они были неверны, а потому, что не принадлежали Шварцу или звучали опасно. «Стратегический». «Системный». «Истощение механизма блицкрига». «Политическая недооценка». «Ресурсная глубина». «Кризис концепции». Эти слова были из другой войны — не той, что видел немецкий лейтенант у Ярцево, а той, которую будут разбирать в книгах и академиях. Рядом выписал допустимые: «снабжение», «связь», «усталость частей», «состояние дорог», «задержка приказов», «поведение противника», «потеря взаимодействия», «боеспособность», «настроение младших офицеров». Грубее, ниже, ближе к снегу и земле. Именно там должен был стоять Шварц. Не на высоте поздних выводов, а по колено в декабрьской снежной каше, откуда иногда виднее, почему линия на карте вдруг становится ложью.

Я снова сел и начал собирать текст заново, уже не как поток мыслей, а как документ, который можно показать Вальзам–Йоргу. В первой части оставил конкретику и убрал почти все обобщения. Во второй связал повторяющиеся признаки: запоздание информации, переоценка устойчивости частей, несовпадение карты и дорог, слабость связи на стыках, зависимость приказа от устаревшей картины. В третьей сделал русских опасными, но не привлекательными: просачивание, ночные действия, готовность терпеть лишения, использование леса и деревень, способность бить туда, где немцы ждут меньше всего. В четвёртой оставил главное: страх писать наверх о реальном состоянии людей, потому что признание усталости выглядит как поиск оправданий, а просьба о смене позиции — как недостаток твёрдости. Получилось неровно. Но в этой неровности была жизнь. Слишком гладкий текст выдал бы не фронтовика, а штабного сочинителя.

Вальзам–Йорг должен был увидеть не набор жалоб, а движение мысли. Сначала личное наблюдение, чтобы автор имел право говорить. Затем повторяемость, чтобы наблюдение перестало быть частным случаем. Затем противник, чтобы стало ясно, почему прежние оценки не сработали. Затем внутренний канал искажения, чтобы генерал понял, где именно наверху получают красивую, но запоздалую картину. Это был не полный анализ войны, не раскрытие причин немецкого поражения и не попытка научить штаб группы армий думать. Это была приманка, как заметил бы Петя, только приманка из слов. В ней должно было хватить крови, чтобы хищник почувствовал запах, но не должно было быть столько мяса, чтобы он насторожился и начал искать охотника.

Я начал переписывать спорные места. «Русский солдат» заменил на «русская пехота», потому что немецкий офицер скорее так обобщит противника. «Наши солдаты теряли веру» заменил на «в частях снижалась уверенность в своевременности решений», но тут же перечеркнул — мёртвый канцелярит. Оставил: «солдаты продолжали выполнять приказ, но всё чаще не понимали, какая картина наверху стоит за этим приказом». Это было живее и не слишком опасно. «Командиры боялись правды» заменил на «командиры младшего звена не всегда решались сообщать полную степень износа людей и средств». Скучно, но для записки годилось. Затем добавил пример: «часть, удержавшая деревню, могла быть отмечена как устойчивая, хотя после этого уже не имела сил для контратаки или длительной обороны». Пример спасал сухость.