Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 132 – Алексей Махров

Третья часть, про русских, требовала особой осторожности. Не потому, что Вальзам–Йорг не хотел слышать уважение к противнику. Наоборот, он сам был достаточно умен, чтобы отличать уважение от слабости. Но немецкий лейтенант не мог писать так, как советский человек, который абсолютно уверен, что Красная Армия способна не только выжить, но и перемолоть захватчика. Шварц должен был видеть русских как опасного врага, а не как своих. Я несколько раз заставлял себя заменять слова. Не «наши», а «русские». Не «красноармейцы», а «противник». Не «держались», а «сохраняли способность к сопротивлению». Не «учились», а «использовали повторение наших приёмов против нас». От таких замен внутри становилось муторно, но бумага требовала именно этого. Хорошая легенда держится не на фальшивых документах, а на способности предать собственный язык.

Я написал, что русские часто уступают немцам в порядке, точности и взаимодействии, но опасны способностью быстро превращать собственные потери в опыт, а немецкие привычки — в уязвимости. Написал о ночных действиях малыми группами, о просачивании через лес и овраги, о перерезании связи, о внезапных ударах по обозам и штабным машинам, о том, что русская пехота иногда действует грубо, с большими потерями, но после двух–трёх повторений начинает угадывать, где немецкая часть ждёт удара, а где считает участок второстепенным. Хотел добавить про терпимость к лишениям, но остановился. Это звучало почти как восхищение. Переформулировал: «Противник способен дольше, чем ожидалось, сохранять активность при условиях, которые для наших частей уже становятся причиной резкого падения боеспособности». Это мог написать Шварц. В этой фразе не было любви к русским. Был страх перед тем, что они не ломаются там, где по немецким меркам должны были бы уже сломаться.

Четвёртая часть долго не давалась. Я то ходил по комнате, то возвращался к столу, то снова садился, крутил карандаш в пальцах, смотрел, как за окнами темнеет город и как в доме постепенно стихают дневные звуки. Не тишина, нет. В немецком офицерском доме тишины быть не могло. Где–то разговаривали, где–то звенели посудой, где–то скрипнул стул. Всё это мешало и помогало одновременно. Напоминало, что я не в безопасном кабинете на Лубянке, а среди врагов, пишу немецкому генералу записку, которая должна сделать меня для него полезнее, чем я был утром, и при этом не должна сделать меня для него загадкой.

Что младшие офицеры боялись писать наверх? Я знал ответ слишком хорошо, хотя сам не был настоящим немецким младшим офицером. Люди вообще боятся писать наверх одно и то же: что приказ устарел раньше, чем дошёл, что солдаты устали не «временно», а до края, что сосед не удержался, что боеприпасы на исходе, что связь не просто прерывалась, а её нет, что раненые деморализуют живых не потому, что живые слабы, а потому, что невывезенный раненый становится приговором всей системе, что просьба об отходе не всегда трусость, что удержание позиции иногда превращается в удержание точки на карте. Но если Шварц напишет это слишком прямо, он станет не полезным свидетелем, а опасным пораженцем. Нужно было подобрать тон не обвинения, а заботы о боеспособности. Не «начальство лжёт и губит людей», а «канал информации искажается страхом наказания, желанием выглядеть устойчивыми и невозможностью признать, что обстановка изменилась быстрее приказов». Это звучало почти по штабному. Надо было переформулировать.