Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 130 – Алексей Махров

Карандаш скрипел по бумаге. В батарее отопления под окном едва слышно постукивало. За стеной кто–то негромко разговаривал по–немецки, отдельные слова не разбирались, но интонация была бытовая, усталая, неслужебная. Там обсуждали ужин, бельё, приказ денщику или болезнь ребёнка где–нибудь в Германии, а здесь за тонкой стеной я выбирал, сколько правды может вынести немецкий генерал от молодого фронтовика, не заподозрив в этой правде чужую глубину. Я написал первую рабочую фразу и оставил её на несколько минут, как оставляют на языке незнакомое лекарство, проверяя, не слишком ли горчит: «Мороз не был единственной причиной декабрьских неудач. Он только проявил то, что уже существовало в частях к началу русского наступления». Это было не идеально, но это мог написать Шварц. Он мог не знать всего, но мог чувствовать это кожей. Мороз действительно не был единственной причиной. Он был последним, самым видимым звеном.

Дальше я попытался сформулировать главную мысль записки и почти сразу поймал себя на том, что пишу слишком правильно: декабрьский провал был не из–за одного мороза, а из–за цепочки недооценок. По смыслу — именно так. По опасности — почти предельно. Слово «провал» звучало резко, но фронтовой лейтенант после декабря мог позволить себе резкость, если писал не в газету, а по личному поручению генерала. «Цепочка недооценок» была сильнее. Слишком чистая формула. Её хотелось оставить, потому что она сразу собирала весь документ в одну ось: недооценили противника, расстояния, дороги, износ частей, русскую способность учиться, собственную усталость, пределы снабжения, цену лжи в рапортах. Но именно такая формула могла понравиться Вальзам–Йоргу. А слишком сильный интерес был опаснее равнодушия.

Я переписал мысль в другом тоне: «В декабре нам пришлось платить не только за холод, но и за прежние оценки противника, местности и состояния собственных частей, которые оказались слишком удобными». Эта фраза была менее блестящей и потому более полезной. Я поставил рядом маленький крестик: оставить в черновике, позже проверить. Такие крестики вскоре появились по всему листу, как следы маленьких минных флажков на поле, где нельзя было наступать слишком уверенно.

Четыре части я обозначил не сразу. Сначала текст расползался, как дым по комнате: снабжение тянуло за собой дороги, дороги — лошадей, лошади — артиллерию, артиллерия — пехоту, пехота — рапорты, рапорты — ложь, ложь — решения наверху, решения — новые трупы внизу. В этой связке было всё, но именно поэтому её нельзя было подавать одним комом. Вальзам–Йорг просил структуру, а человек его склада ценит структуру не потому, что любит порядок на бумаге, а потому что порядок позволяет понять, где автор видит причинность, а где просто жалуется. Я взял новый лист и написал четыре заголовка, оставляя между ними широкие промежутки: «Первое. Виденное лично». «Второе. Повторявшееся на разных участках». «Третье. Действия русских, недооценённые нами». «Четвёртое. То, о чём младшие офицеры неохотно пишут наверх». Затем долго смотрел на последнее. Именно там была настоящая наживка для Вальзам–Йорга. Не в рассуждениях о русских, не в морозе и даже не в снабжении. Начальник оперативного отдела штаба группы армий хотел услышать то, что обычный рапорт сглаживает или убивает на первом же уровне.