Онлайн книга «Игра переходит в эндшпиль»
|
Глава 16 Глава 16 11 февраля 1942 года Вечер Материалы Вальзам–Йорга я разложил справа, ближе к лампе: старые карты со схемами декабрьских боёв, листы со сводками, несколько выписок, где чужая канцелярская осторожность пыталась придать аккуратный вид холоду, крови, сгоревшим деревням, брошенным орудиям, потерянной связи и батальонам, от которых в живых оставалась сотня солдат с одним исправным пулемётом. Слева положил купленные блокноты и карандаши. В центре оставил место для черновика записки, как оставляют свободной середину стола перед картой, где сейчас появится линия фронта. Квартира к этому времени окончательно погрузилась в зимние сумерки. За окнами серел Минск, уже не ослепительно белый, как днём, а сизый, плоский, с чёрными рамами крыш, дымными полосами над трубами и редкими жёлтыми прямоугольниками окон, которые вспыхивали один за другим в домах немецкого квартала, будто город, занятый чужой армией, нехотя открывал глаза перед ночным караулом. Внизу прошла машина, колёса глухо прошуршали по снегу, двигатель коротко взревел у поворота и стих за углом. Хлопнула дверь подъезда, затем по лестнице поднялись чьи–то шаги, ровные, тяжёлые, уверенные, немецкие, они остановились этажом выше и растворились за стеной. Дом жил своей жизнью. Но прежде чем приступить к составлению аналитической записки, я достал из внутреннего кармана бумажку Кофманна с адресом Корфа и несколько секунд держал её на ладони, не разворачивая. Бумага была тонкая, серая, почти невесомая, но по весу в комнате она сейчас спорила со всеми материалами Вальзам–Йорга вместе взятыми. Там находился другой вход, не в штаб группы армий, а к человеку, который подступил слишком близко к моей «легенде», заглянул в трещину и, не имея доказательств, всё равно насторожился. Захарьевская, дом восемнадцать, второй этаж, правая квартира. Дом сотрудников СД и полиции безопасности. Фельджандармы внизу. Машина во дворе. Утренний выход между семью тридцатью и восемью. Вечернее возвращение без устойчивого времени. Это пока не план немедленной ликвидации, а только первая ниточка к той паутине, которую нужно сплести вокруг эсэсовца. Я развернул листок, ещё раз прочёл каждую строку, затем закрыл глаза и повторил сведения про себя: адрес, вход, двор, наблюдение, время, охрана, нерегулярность передвижений. Бумага могла пропасть, сгореть, быть найдена, а память пока оставалась при мне, хотя именно память иногда и губит человека быстрее бумаги. Я не стал уничтожать листок. Рано. Слишком свежие сведения, слишком мало проверок, слишком высока цена ошибки в одной цифре дома или в расположении квартиры. Но и оставлять его в кармане было глупостью. Место для бумажки нашлось не сразу. В новой квартире всё было слишком чистым, слишком целым, слишком немецким в своей аккуратной пригодности: шкафы без привычных щелей, письменный стол без старых надломов, половицы, ещё не ставшие моими союзниками, и стены, которые, возможно, уже видели чужих офицеров, но меня знали всего один день. В конце концов я взял купленные у Кофманна мемуары Людендорфа, осторожно отделил обёрточную бумагу, пролистал несколько страниц, нашёл место у заднего форзаца, где переплёт чуть отходил от корешка, и спрятал сложенную полоску так, чтобы она не выпала при обычном перелистывании. Это было временно, всего на ночь, до более надёжного решения. |