Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 102 – Алексей Махров

— Вы ответили на мой вопрос дважды, лейтенант, — проговорил он. — Словами и ставкой.

— Надеюсь, ответы не противоречили друг другу, герр генерал, — заметил я, собирая фишки.

— Нет, — признал Эльзнер. — Именно поэтому они любопытны.

— Торбен, вы сегодня философствуете больше обычного, — недовольно бросил Вальзам–Йорг.

— Карты располагают, Фридхельм, — отозвался Эльзнер. — И люди.

— Люди редко располагают к чему–то хорошему, — проворчал Павленко.

— Зато к наблюдениям — часто, — мягко возразил Эльзнер.

Игра постепенно подошла к той точке, когда деньги уже перестали быть главным даже для тех, кто делал вид, что пришёл за выигрышем. За два часа за столом возникла своя маленькая война: Вальзам–Йорг проверял меня, я проверял его, Грёбен проверял крепость своего коньяка, Эльзнер — мою внутреннюю конструкцию, Павленко — пределы моей осторожности. Карты были не ширмой, а языком. Кто повышает слишком рано. Кто сбрасывает с облегчением. Кто молчит после проигрыша. Кто начинает говорить, когда чувствует силу. Кто переводит разговор, когда тема подходит к опасному краю.

Последняя крупная раздача вечера началась почти буднично. Мне пришли девятка треф и десятка треф. Рука, похожая на ту, что позавчера изменила мой статус за этим столом, только масть другая и ситуация другая. Я невольно вспомнил червы, флоп, флеш, усы Павленко, мой ва–банк и лицо Вальзам–Йорга после вскрытия. В этот раз воспоминание не толкнуло меня вперёд. Оно просто легло рядом с картами, как ещё одна закрытая информация.

Префлоп открыл Грёбен, поставив двадцать. Вальзам–Йорг уравнял. Эльзнер сбросил. Павленко вошёл. Я уравнял. Крупье открыл флоп: валет треф, восьмёрка треф, туз бубен.

Стрит–дро и флеш–дро. Снова. Будто колода решила пошутить, подсовывая мне рифму к прошлой игре. Только теперь за столом уже знали, что я умею читать такие карты. Грёбен поставил пятьдесят. Вальзам–Йорг поднял до ста пятидесяти. Павленко сбросил, недовольно цокнув языком. Я остался. Не из азарта. По шансам и по необходимости продолжать образ человека, который не уходит от давления, если видит дорогу вперёд.

Терн: дама пик.

Стрит готов: восемь, девять, десять, валет, дама. Флеш ещё не пришёл. На столе туз, валет треф, восьмёрка треф, дама. Опасность тоже выросла: король–десятка давал старший стрит, две пары у туза с дамой могли давить, сет тузов был страшен. Грёбен поставил снова, но меньше, чем ожидалось. Вальзам–Йорг не торопился. Потом повысил. Не крупно, а точно, как хирург делает разрез.

Я уравнял.

— Упрямство, лейтенант? — поинтересовался Вальзам–Йорг.

— Расчёт, герр генерал, — отозвался я. — Упрямство начинается там, где расчёт уже закончился.

— Вы уверены, что умеете отличать одно от другого? — уточнил Вальзам–Йорг.

— Нет, — честно признал я. — Но стараюсь проверять до того, как это становится слишком дорого.

Грёбен засмеялся и уравнял.

— Слушать вас двоих почти так же приятно, как выигрывать, — заявил он.

Ривер: тройка треф.

Флеш. Девятка и десятка треф у меня, на столе валет треф, восьмёрка треф, тройка треф. Флеш до валета. Не максимальный. Любая дама треф, король треф, туз треф у противника били меня. На столе туз бубен, дама пик, валет треф, восьмёрка треф, тройка треф. Если Вальзам–Йорг держал туз треф с чем–то, он впереди. Если король треф — тоже. Грёбен мог тянуть что угодно.