Книга Воздушная кавалерия. Том 4, страница 92 – Джек из тени

— Я не умру, — повторил я, глядя ей в глаза.

Я видел в них свое отражение, спокойное, решительное, но чужое. Это было лицо того, другого, которого Алиса создавала внутри меня. И это лицо пугало ее еще больше.

— Я не верю тебе, — прошептала она, ее хватка ослабла. — Ты идешь на верную смерть.

Она отступила на шаг, ее взгляд стал холодным и решительным. Я понял, что сейчас произойдет самое страшное.

— Хорошо, — сказала она ровным, чужим голосом. — Это твой выбор, но тогда и я сделаю свой.

Она посмотрела на меня в последний раз, и в ее глазах больше не было любви, только боль и ледяная пустота.

— Если ты не откажешься от этой дуэли, Кирилл… Между нами все кончено. Я не буду ждать у гроба человека, который добровольно пошел на самоубийство. Выбирай: или эта дуэль, или я.

Последний, самый страшный удар. Она поставила на кон все, что у нас было, в отчаянной попытке спасти меня. Я смотрел на нее, на ее гордое, заплаканное лицо, и чувствовал, как мое сердце разрывается на части. Отказаться? Убежать? Превратиться в труса в ее глазах, в глазах всего мира, но остаться с ней? Это было так соблазнительно. Просто сказать «да», обнять ее и забыть обо всем, как о страшном сне.

Я подошел к ней и осторожно взял ее лицо в свои руки.

— Елена, послушай меня, — мой голос дрогнул. — Если бы я мог, я бы выбрал тебя, не колеблясь ни секунды. Но я не могу, потому что, если я отступлю сейчас, я перестану быть тем, кого ты полюбила. Я стану жалким, сломленным человеком, который будет всю жизнь прятаться от своей тени. Ты сама перестанешь меня уважать. Эта дуэль с самого начала не вопрос чести, это вопрос моего права на жизнь в этом мире. Откажусь сейчас, через год меня грохнут в самом дальнем гарнизоне Корпуса, а в отчете напишут, умер в пьяной драке.

Я видел, как она колеблется, как в ее глазах борется любовь и страх. Она хотела мне поверить, но не могла.

— Прости меня, — прошептал я и, наклонившись, в последний раз поцеловал ее.

Это был горький поцелуй, со вкусом слез и прощания. Она не ответила, стояла, как каменное изваяние. Я отстранился, отпустил ее и, не оборачиваясь, пошел прочь. Каждый шаг отдавался болью в сердце. Я уходил от нее, от своего счастья, от своей единственной любви, и шел навстречу своей судьбе. Навстречу стали и огню.

Я слышал, как за моей спиной она беззвучно плачет. И этот плач будет преследовать меня до самой дуэли. И, возможно, после нее. Если «после» для нас вообще наступит…

На следующий день нас собрали в одном из малых залов Академии, предназначенных для дисциплинарных комиссий и прочих малоприятных процедур. Комната была холодной и безликой: серые стены, длинный стол, покрытый зеленым казенным сукном, и несколько стульев. Никаких портретов, никакой позолоты, здесь судили и решали судьбы, и обстановка была соответствующей, стерильной, как в морге.

Я пришел один, моим секундантом, согласно Кодексу, мог быть только офицер или дворянин, а таких в моем окружении не наблюдалось. Поэтому я, воспользовавшись одной из лазеек, которые Алиса выудила для меня из архивов, официально заявил, что буду представлять свои интересы сам. Это был неслыханный и вызывающий шаг, еще один плевок в лицо аристократическим традициям.

Со стороны Голицына прибыли двое, молодой корнет лейб-гвардии, с безупречной выправкой и пустыми глазами, и пожилой, седовласый граф, чье лицо было похоже на старый пергамент, испещренный морщинами интриг. Они сели напротив, даже не удостоив меня кивком.