Книга Воздушная кавалерия. Том 8, страница 15 – Джек из тени

Он с этими словами достал из подсумка на разгрузке плоскую металлическую банку с незнакомой этикеткой. Поддел ножом крышку, и по окрестностям поплыл божественный, умопомрачительный запах мясной тушенки. Чэнь сглотнул слюну, чувствуя, как сводит желудок от голода. Сержант выловил кусок мяса и отправил в рот, задумчиво жуя.

— А… а как к вам перевестись? — с заискивающей надеждой в голосе спросил один из парней рядом с Чэнем.

Ван Чун медленно перевел на него свой тяжелый взгляд. И все ветераны «Девятки», сидевшие у костра, как по команде, посмотрели на новичков. И в их взглядах не было ни капли веселья.

— Лучше не думай об этом, парень, — тихо, но очень внятно сказал Ван Чун. — Поверь моему слову, лучше не надо.

Остальные бойцы «Девятки» молча, но очень выразительно закивали, подтверждая его слова. И в этом молчаливом согласии было что-то такое, от чего у Чэня по спине пробежал холодок. Зависть к сытной еде и хорошей форме начала сменяться смутной, непонятной тревогой.

— Почему не надо? — не унимался тот самый парень, который спросил про перевод. Его звали Лэй, он был из городской шпаны, наглый и самоуверенный. — Что не так? Кормят хорошо, одевают хорошо. Офицеров строят. Это же не служба, а рай!

Ван Чун медленно дожевал свой кусок мяса, запил его чаем и смерил Лэя долгим взглядом, в котором читалась смесь жалости и презрения.

— Потому что за эту тушенку и эти ботинки, сынок, ты будешь платить своей шкурой и кровью. И в таких количествах, что твоя старая жизнь в окопах покажется тебе тем самым раем, о котором ты говоришь.

Он обвел взглядом своих бойцов. Все они, как один, помрачнели. Кто-то неосознанно потер ушибленные ребра, кто-то потрогал челюсть, вспоминая недавние «учебные» спарринги.

— Никто из нас, — продолжил сержант, и его голос стал очень усталым, — за всю свою жизнь столько не бегал, не прыгал и не ползал, сколько за последние три месяца. Каждый день начинается одинаково. Подъем в шесть утра. Причем может начаться не по сигналу горна, а от того, что над палатками начинают рваться учебные гранаты. Кто не успел выскочить и упасть на землю, получает от инструктора-лаовая такой пинок под зад, что летит метров на пять.

— А потом начинается «утренняя пробежка», — криво усмехнулся другой солдат из «девятки», капрал У, здоровенный детина, который до войны одним ударом быка валил. Сейчас он сидел с подбитым глазом и перевязанной рукой. — Если налегке, то пять километров. Или километр в полной выкладке, с оружием. По пересеченной местности. И не просто бежишь. По тебе стреляют боевыми. Поверх головы, конечно. Но иногда, знаешь ли, пули рикошетят. У нас так двоих в первую же неделю тяжело ранило. Барон потом лично извинялся. Говорил, «недоработка в организации безопасности». И дал каждому раненому по сто рублей серебром. Они теперь в госпитале лежат, как короли, пока что… Но бегать от этого легче не стало.

— А после пробежки — полоса, — добавил третий, рядовой Фэн, тот самый, что сидел с Ван Чуном в одном окопе. — Та самая, на которой наши офицеры-аристократы обосрались. Мы ее теперь «дорогой в ад» называем. Ползти по-пластунски в грязи под колючей проволокой. А над тобой взрывают имитационные заряды. И все вокруг горит, дымит, воняет. Ты ползешь, задыхаешься от дыма, ничего не видишь, а инструктор орет тебе в ухо, что если ты остановишься хоть на секунду, он лично пристрелит тебя, как собаку, и спишет на несчастный случай.