Книга Они были братьями. Часть 2, страница 77 – Артём Март

— Разве ты забыл, — продолжил Хаджи, и голос его похолодел, — что твой дом, вот этот самый, над которым ты построил свою чудесную голубятню, состоит у меня в закладе?

— Я… Я исправно выплачиваю тебе долг, Хаджи, — едва ли не пропищал Ахмад. В душе у него кипела гремучая смесь из чувств возмущения, страха и отчаяния. — Я…

— Но все эти годы я принимал у тебя любые платежи, — покачал головой Хаджи. — Даже если они были меньше оговоренной суммы. Вспомни, ты обещал отдать мне половину долга через год. Но половину ты смог выплатить только через десять лет. Не так ли?

— Но…

— И видит Аллах, это стало возможным только по моей милости. Я видел, что твоя семья растёт. Видел, сколько ртов тебе приходится кормить.

— Хаджи Абдулла…

— Если ты согласишься, — быстро сказал Хаджи, — я готов простить долг полностью. И вернуть заклад тебе.

Кафтарбоз округлил глаза от изумления.

— Честь рода дороже любых денег и… — наконец решился пробормотать он.

— У тебя много дочерей, — снова перебил его Хаджи. — Если долга не будет, ты станешь богатым человеком, когда начнёшь выдавать своих дочерей замуж. Сколько там твоей Алие?

— Ч-четырнадцать лет…

— Два года. Два года, Ахмад. И те деньги, что ты отдал бы мне в уплату, ты можешь пустить в дело.

Кафтарбоз явно засомневался. Принялся кряхтеть, топчась на месте.

— Два часа, — поторопил его Хаджи, — два часа позора, который я почти сразу смою кровью этого шурави. И долга больше не будет…

— Но… Но ложь… Лжесвидетельство — это харам, — цеплялся Ахмад за свой последний довод. — Мы будем гореть в аду, если…

— Гореть в аду буду я, — спокойно сказал Хаджи. — А ты… Ты только приобретёшь, если согласишься.

Кафтарбоз нервно поджимал и разжимал губы. На его высоком, с залысинами лбу выступила густая испарина. Он колебался. Колебался и не знал, как ему поступить.

— Два часа, — повторил Хаджи. — Лишь два часа позора, и твоя жизнь изменится в лучшую сторону.

Наконец, Ахмад сглотнул. И решился. Но нет, не согласиться. Он решился возразить снова, потому что придумал очередной, по-настоящему последний довод:

— А если шурави тебя одолеет? Если он выйдет победителем? Что тогда?

Хаджи не ответил сразу. Не ответил, потому что сам почувствовал укол сомнения в своей душе. И на миг ему показалось, что он, бывший солдат и настоящий воин, в этом отношении похож на того самого жалкого, трясущегося перед ним кафтарбоза, который не может решиться на поступок. Поступок, от которого зависит жизнь их кишлака.

Хаджи сильнее сжал рукоять кинжала, заложенного за его цветастый кушак. Кафтарбоз Ахмад это заметил. И побледнел ещё сильнее.

— Я не проиграю, — покачал Хаджи головой. — Шурави не привыкли сходиться с врагом на длину кинжала. Они привыкли к автоматам и гранатам. Но не к клинкам.

— Но этот шурави… — зашептал Ахмад, — я видел его у мечети… Он молод, но у него такой взгляд, — кафтарбоз снова сглотнул. — Клянусь бородой пророка Мохаммада, у меня душа оледенела, когда я его увидел…

Хаджи нахмурился. А потом почувствовал, что его злит, с каким почти сакральным придыханием кафтарбоз проговорил эти слова. Ему показалось, что и птичник увидел в мальчишке-прапорщике что-то странное. Что-то такое, что нельзя было объяснить. Такое, что увидел и сам Хаджи сегодня утром. Увидел и яростно убеждал себя в том, что ему это лишь кажется.