Книга Они были братьями. Часть 1, страница 117 – Артём Март

Мэддокс почувствовал, что даже возмутиться такому взгляду у него нет сил. И ощутил себя жалким. И правда, каким-то насекомым.

Бритый сказал что-то на дари. Мэддокс не понял слов, но понял тон. Это был приказ.

Духи стащили его с осла. Он упал на землю. Афганец пытался что-то объяснить, но его грубо оттолкнули. Бритый стоял над Мэддоксом и смотрел на него свысока. Потом перевёл взгляд на старика.

Если бы Мэддокс знал дари, он бы понял, что Хехад обвинил старика в том, что он предатель. Что он помогает врагу. А за такое предательство наказание — смерть.

Старик побледнел. Упал на колени. Залепетал что-то. Он говорил Хехаду о том, что нашёл этого человека умирающим, что просто пожалел его, что не знал, кто он. Хехад слушал его молча.

Сначала он хотел было просто приказать своим людям расстрелять обоих. Но передумал. Решил, что его люди устали. Что в последние дни они только и видели что грязную реку и пыльную дорогу. И что их стоит повеселить. Да ему самому не мешало бы отвести душу, после того унижения, что Хехаду пришлось перенести от Карима-Паши.

— Аллах милостив сегодня, — сказал он и достал свой кинжал из-за кушака. Кинул его на землю у ног старика и Мэддокса. — Один из вас останется жив. Всевышний решит вашу судьбу.

Старик замер. Его глаза расширились от ужаса. Он смотрел на кинжал, потом на Хехада, потом на Мэддокса.

Мэддокс не мог понять слов Хехада. Но он ясно уловил намерение. И медленно поднялся. Сначала на колени, потом на ноги. Раненое плечо отозвалось болью, но он справился. Поднял кинжал. Посмотрел на старика. Потом на Хехада. Потом снова на старика.

Афганец что-то шептал — может, молитву, может, проклятия. Мэддокс не понимал. Он шагнул к нему. В этот момент взгляд Мэддокса был пустым. В нём не было ни злобы, ни жалости. Только усталость. И решимость остаться в живых.

* * *

Астафьев шёл первым. Он и сам не заметил, как вырвался вперёд, оставив за спиной Гаврилова, Климова и Пономаренко. Шагал быстро, почти не глядя под ноги, и внутри у него всё кипело.

Этот прапорщик. Этот самоуверенный, наглый прапорщик. Явился неизвестно откуда, наговорил его людям каких-то сказок про мост и дорогу, и они пошли за ним. Как бараны. Как стадо. А он, лейтенант Астафьев, их прямой и непосредственный командир, вынужден был уйти. Вынужден!

Астафьев сплюнул, поддавшись эмоциям.

Гаврилов, шагавший следом, угрюмо молчал. Климов щурился, пытаясь разглядеть тропу. Пономаренко то и дело поправлял очки и нервно облизывал губы.

Оружия у них было — три автомата на четверых и один пистолет в кобуре Астафьева. Патронов — по неполному рожку на брата. С такими силами штурмовать машину было чистым безумием, но Астафьев гнал эту мысль прочь.

Они спустились по тропе, которая вела к реке. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от скал ложились на камни. Идти становилось труднее — приходилось огибать валуны, перебираться через осыпи. Гаврилов один раз поскользнулся, упал и выругался. Астафьев даже не обернулся. Даже не посмотрел на него, уже не говоря о том, чтобы помочь.

Он думал о машине. Вернее, о том, что лежало в её кабине. Пакет с документами: карты, коды, позывные, частоты.

Если духи уже вскрыли кабину и добрались до пакета, командование узнает, что Астафьев бросил секретную документацию. И тогда никакие заслуги, никакие прошлые ранения, никакие связи не спасут его. От чего? Астафьев даже думать не хотел, от чего…