Книга Позывной: "Дагдар". Часть 2, страница 48 – Артём Март

Я отставил горячий котелок, на дне которого осталась одна только муть. Глянул на Громилу.

— Спасибо, Сергей.

Громила, кажется, засмущался. Отвел глаза и как-то странно зашевелился, будто ему стало совсем неудобно сидеть на корточках перед огнем.

— Ты это… Извини меня, товарищ прапорщик.

— За что это?

— Ну… За то, что козлил всю дорогу. Я ж не знал, зачем тебе все это надо. Думал, честно говоря, ты какой-то дурью занимаешься. Ну вот и…

— А теперь что думаешь?

Громила вздохнул. Помолчал.

— Я в семье один остался, — сказал он вдруг. — Старшая сестра, когда еще дитем была, померла от какой-то болячки. Уж и не помню от какой. А батька с мамкой уже никого кроме меня не родили.

Громила осекся. Помолчал немного. Я молчал тоже. Просто ждал, пока остынет отвар.

— Короче… Повезло твоему брату, товарищ прапорщик, — Громила говорил так, будто слова ему приходилось выдавливать неимоверным усилием воли. — Что у него такой… брат. — Голос Громилы сделался вдруг как-то глуше, и он добавил: — Я бы тоже хотел, чтоб у меня такой был. Который за меня и в огонь, и в воду. И что б так, что на все остальное плевать…

Я поднял котелок. Он был заполнен отваром где-то на треть. Черная вода внутри исходила вонючим паром. Я подул на нее.

Громила сразу напрягся.

— Саня.

— М-м-м?

— А если тебе от этой дряни только хуже станет?

Я посмотрел в чёрную жидкость. В ней дрожали отблески костра. Горький пар бил в лицо.

— Вот сейчас и узнаем, — сказал я.

И сделал маленький глоток.

* * *

Ночью горы звучали по-другому.

Днём в них всегда было что-то живое: ветер, камни, крик птицы, далекий лай, людские голоса, если повезёт. Ночью всё это исчезало или становилось тише, и на первый план выходило другое — сухой шорох осыпи под сапогом, редкий стук камешка, который сорвался и покатился вниз, собственное тяжелое дыхание, казавшееся теперь невероятно громким в тишине. Слишком громким. От таких звуков пространство вокруг казалось то ближе, то дальше, чем было на самом деле. Будто сама ночь то подступала вплотную, то отъезжала прочь.

«Да, — подумал Фокс, — горы теряют ночью свою „живость“. И становятся таинственными. И от того — более опасными».

Фокс шёл первым.

Шёл быстро, но не так, чтобы угробить людей на первом же спуске. Автомат держал на груди, ствол чуть вниз. Пихта дышал где-то справа за спиной. Клещ шёл третьим и уже дважды едва не навернулся со склона, за что Штык негромко, но зло обещал ему свернуть шею, если тот ещё раз загремит камнями на полсклона. Кочубей молчал. Как обычно. Только один раз спросил, далеко ли ещё до той развилки, с которой Селихов и Громила должны были свернуть на предгорья. Фокс ответил: скоро. И на этом разговор закончился.

Не до разговоров было.

Зайцев, отправляя их на поиски, внешне держался спокойно, по-офицерски деловито. Даже слишком деловито. Но Фокс уже давно научился различать, когда у бывшего замбоя, а ныне врио начзаставы пошаливают нервы. И сейчас они пошаливали крепко. И все потому, что Селихов с Громилой не вернулись до заката. Потому что на заставе и без того всё висело на соплях. Потому что днем в расположение прибыли незнакомые офицеры. И были они явно не из тех, кто ездит по заставам от скуки.

Фокс вспоминал их, этих странных офицеров, уже в третий раз за дорогу.