Книга В погоне за камнем, страница 84 – Артём Март

Зайцев подсел ко мне ближе, достал папиросу, закурил. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в вечернее небо.

— Ты как, Саня? — спросил Зайцев. — Нормально?

— А почему должно быть не нормально? — спокойно ответил я.

Зайцев не ответил. Молчал ещё долго. Курил, смотрел на дорогу. Потом заговорил, и в голосе его слышалась не злость даже, а какая-то усталая горечь:

— Нет у них, у душманов, совести. Совсем нет. Детей заставляют воевать. Запугивают, подговаривают, а то и силком гонят. Как так и надо, — он вздохнул. — Я этого никогда не пойму.

Я смотрел на проплывающие мимо скалы. Они уже не были просто грязно-жёлтыми. Проступали в них красные, медные, синеватые прожилки и вкрапления. Красиво. Хотя в Афгане красота всегда рядом со смертью.

— Другой народ, Вадим, — сказал я. — Другие ценности. Советский человек способен их понять, но никак уж не принять.

— Какие там ценности? — хмыкнул Зайцев. — Жить по-человечески не хотят. Война для них — как хлеб насущный.

— Для многих — да, — кивнул я. — А для этих пацанов — просто жизнь, какой другой они не видели. Их с детства учат, что мы — враги. Что нас надо убивать. И что умереть за это — почётно. Они не выбирали.

Зайцев повернулся ко мне, посмотрел внимательно. В его взгляде было что-то новое — не просто удивление, а будто он видел меня впервые.

— Ты их жалеешь?

Я задумался. По-настоящему задумался.

— Нет, — ответил я. — Не жалею. Но и не виню. Они — дети. Что с них взять? У них нет выбора. У нас он есть.

Помолчал, потом добавил:

— А совесть… Она у всех есть. Просто у каждого — своя. И проявляется она по-разному. Вон, Горохов мог сказать, что их прострелить надо. Что они вырастут скоро. Ещё каких-то четыре года, и будут в горах с автоматами бегать. А не сказал, — я глянул на замбоя, — поступок совсем не прагматичный. Но человечный.

Зайцев посмотрел в сторону Горохова. Тот сидел всё так же, спиной к нам, и, казалось, не слышал ничего.

— Да, — сказал Зайцев тихо. — Горохов сегодня… удивил.

Он докурил, придавил окурок о броню, щелчком отправил в пыль.

— Ладно, — сказал он. — Надо ускоряться. Успеть проверить всё до заката.

Он поднялся, пошёл к водительскому люку, что-то сказать механику.

А я остался сидеть, смотреть на закат и думать.

Думать о Горохове. О том, что он сказал: «Я солдат, а не убийца». О том, как легко мог потребовать пристрелить пацанов — и не потребовал.

Слова Дорохова всплыли в памяти: «Он убийца. Он его с тропы столкнул».

Но сегодня Горохов не был похож на убийцу. И по крайней мере эту мою жестокую проверку он прошёл. Дал повод для размышлений о том, что командир первого стрелкового, старший сержант Горохов, вовсе не такой хладнокровный человек, каким хочет показаться.

В общем, я решил идти по старому сценарию: пока не разберусь — выводов не делать. Слишком много на кону, в конце концов. На заставе каждый за каждого отвечает. И жизнь одного нередко зависит от поступка другого.

Краем глаза я заметил движение. Пихта, сидевший с краю, повернулся к Кочубею и что-то тихо сказал. Тот кивнул, посмотрел в мою сторону. Потом быстро отвёл взгляд.

Я сделал вид, что не заметил этого.

Клещ, самый молодой из гороховцев, вдруг поднялся, подошёл ко мне. Протянул флягу.

— Товарищ прапорщик, воды? Жарко…

Я взял флягу, сделал глоток. Вода была тёплая, отдавала брезентом, но горло смочила.