Книга Меж двух огней, страница 33 – Артём Март

Громов немного помолчал, сжав темные губы. Потом, столь же решительно ответил:

— Да. Сделаю.

В палатке царил полумрак. Громов давно затушил керосиновую лампу, которая освещала это место во время операции. У входа стоял остывший, выключенный следовой фонарь, которым врач подсвечивал свое «поле боя».

Воздух тут был тяжелым и густым, им было трудно дышать. Он вязко обволакивал легкие, представляя собой гремучую смесь разных запахов.

Сперва в нос била едкая, еще не осевшая пыль, поднятая множеством ног, потом — сладковатый, тошнотворный дух пота и грязи. Но над всем этим царили два других запаха — резкая, химическая вонь йода и терпкий, железный запах крови.

В самом центре палатки, на нескольких сдвинутых ящиках из-под патронов, накрытый плащ-палаткой, возлежал Аль-Асих.

Тело его было прикрыто сверху серо-зелеными плащ-палатками, сложенными в несколько раз, но их грубая ткань уже успела пропитаться темными, багровыми разводами.

Асих лежал на спине. Его обнаженный торс оказался неестественно бледным и влажным на вид, будто его только что вытащили из ледяной воды.

Грудь и живот были стянуты тугой, неаккуратной повязкой из армейских бинтов, которые уже утратили свою белизну, вобрав в себя все оттенки красного и коричневого.

Рядом, прямо на голой земле, был расстелен кусок брезента. На нем, в строгом, почти педантичном порядке, лежали немногие медицинские инструменты — блестящие стальные пинцеты, зонд, несколько скальпелей. Рядом стоял солдатский котелок, и в его мутной, розоватой воде плавали комки ваты, похожие на окровавленные клочья плоти. Пустая ампула из-под промедола валялась возле котелка, поблескивая на запущенном нами в палатку дневном свету.

Повсюду, куда падал взгляд, виднелись следы недавней битвы за жизнь — смятые, забрызганные коричневыми пятнами бинты в углу; пузырек с йодом, опрокинутый впопыхах и оставивший на земле темно-золотистую лужу; торчащий из ведра с розовой водой кончик ножниц.

И над всем этим царила гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь натужным, хриплым дыханием раненого.

И тем не менее лицо Асиха казалось безмятежным. Казалось, по крайней мере несколько мгновений после того, как мы вошли в палатку.

Аль-Асих, будто бы почувствовал, что здесь, в его нынешней обители, появились чужие. Лицо его изменилось. Стало подрагивать от какой-то острой, несознательной боли, которую, сам того не зная, испытывал сейчас пакистанец.

— Хреново выглядит, — буркнул Муха равнодушно.

— Уж получше, чем ты в день нашей первой встречи, Боря, — кольнул Муху Громов.

Муха смутился. Прочистил горло.

— Ну… Ну и что? Что дальше? — несмело спросил он.

— Будем колоть, — врач достал из кармана ампулу и свежий шприц, которые недавно извлек из своей аптечки.

Потом Громов покосился на нас.

— Но предупреждаю: зрелище будет не из приятных.

— Мы, товарищ майор, уже по горлышко навидались неприятных вещей, — угрюмо заметил Муха. — Еще одной нас не напугать.

— Ну-ну, будем надеяться, — хмыкнул Громов.

— Колите, товарищ майор, — поторопил я, — у нас не так много времени.

Громов уставился на нас с Мухой.

— Мне понадобится ваша помощь, товарищи пограничники.

— Помощь? — удивился Муха.

— То, что мы собираемся сделать, — Громов помрачнел. Голос его стал хрипловатым, — можно назвать не иначе, как медицинская экзекуция. Я заставлю его сердце рвануться в галоп, когда оно еле держит ритм. Я разбужу в нем такую боль, от которой его мозг снова захочет погрузиться в беспамятство. И все это — в теле, которое еще не начало по-настоящему заживать.