Книга Меж двух огней, страница 14 – Артём Март

Именно это и сыграло с духами злую шутку. Они не нашли скрытой тропы и им пришлось двигаться к вершине без всякого прикрытия. Надо ли говорить, что с группой быстро расправился один из БТРов, накрыв их огнем из своего КПВТ.

Чем ближе был рассвет, тем нервнее и угрюмее становился Муха.

Сначала я думал, что дело в том, что под грузом моих аргументов старлей собирается поменять свое решение. Ну и оттого своенравный, в общем-то командир, ходит сам не свой.

Однако, когда в серых тучах появились большие прогалины, сквозь которые розовело предрассветное небо, Муха подошел ко мне и сообщил, что согласен попытаться уговорить Громова.

— Да только майор не согласится, — сказал он убежденно. — Он, прости за выражение, упрямый как черт.

Все прояснилось позже.

Примерно через час после того, как взошло солнце, мы услышали в ущелье рокот двигателя бронемашины.

БТР выполз из-за заворота каменной скалы, опасливо объехал усеянную «Лепестками» широкую тропу и остановился у подножья холма, на котором стоял «Клык».

Сначала группа выслала к нам дозор из двоих стрелков и снайпера. Убедившись, что опасности нет, БТР на малом ходу приблизился, взобрался на холм, причалил к нашему лагерю кормой, чтобы проще было грузить раненых.

Группа была небольшой. Состояла она из прапорщика-фельдшера, старшего сержанта-мехвода, сержанта-наводчика и трех уже упомянутых стрелков. Ну и конечно военврача майора Громова.

Когда из БТР выбрался последний, Муха, почему-то, побледнел. Уставился на приближавшегося военврача перепуганными глазами.

Бойцы, встречавшие группу Громова, переглянулись. Бычок недоуменно покосился на Муху.

— Все нормально, товарищ командир? — спросил я у старлея.

Муха повременил отвечать, а потом прочистил горло и быстро проговорил:

— Да-да, Селихов. Порядок.

И все же, он явно нервничал. И с каждым шагом Громова, с каждым метром, который преодолевал военврач по пути к нам, состояние Мухи проявлялось все сильней и сильней.

Громов, в сопровождении стрелков и угрюмого, квадратного, точно комод, прапорщика-фельдшера, приблизился. Мы вытянулись по струнке. Отдали офицеру честь.

Военврач, как бы мимолетом, взял под козырек в ответ.

Громов был немолодым, но крепким мужчиной пятидесяти или пятидесяти пяти лет. У него было темное, выгоревшее под афганским солнцем и очень морщинистое лицо. Острые черты и острый же, волевой подбородок.

Морщины покрыли кожу вокруг глаз и рта, глубокими рытвинами растянулись на лбу.

Подобные морщины мне не раз приходилось видеть у людей, привыкших в своей жизни улыбаться. Улыбаться по поводу и без.

Громов точно был не из таких. Его морщины явно не были результатом добродушности майора. Они говорили о его тяжелой работе и прежде всего о постоянной необходимости в твердой, продолжительной концентрации, пока врач выполняет свое дело.

Глаза хирурга оказались небольшими, глубокими и светло-голубыми, почти серыми. Он носил чистую, но изрядно выцветшую форму. А еще кепи, под которой можно было заметить светлые, почти седые волосы.

— А… Товарищ старший лейтенант Муха, — не снимая ухмылки с тонких темных губ, язвительно спросил Громов, — здравия желаю. Как у вас дела? С животом не мучаетесь? А-то я свой любимый скальпель прихватил. Ну… На всякий случай.

Муха покраснел. Спрятал от майора глаза. Буркнул: