Книга Меж двух огней, страница 118 – Артём Март

— Если ты делаешь то, что делать должен, — проговорил я, глядя в очень синее, очень ясное небо, — не так важно, жалуешься ты при этом, ноешь или же посылаешь ближних своих по матушке.

— Главное, что делаешь, да? — хмыкнул Муха, несмело кося на меня глазом.

— Да.

Муха снова вздохнул.

— Ну лады. Саша. Собери сержантов. Доведи приказ командования. Пускай парням передадут. Я пойду распоряжусь, чтобы с остатками душманского барахла обращались побережнее.

Он несколько мгновений помолчал. Помолчал так, будто бы хотел что-то сказать, но не решался.

— А потом, — наконец все-таки заговорил Муха, — потом отдохни. Поешь хорошенько. У нас ещё много дел.

Эти слова Муха произнёс как-то очень несмело. Будто бы стеснялся подумать о том, что мне, Александру Селихову, о котором так часто судачат бойцы — кремень мол, может быть нужен отдых. И даже, о ужас, пища.

— Есть, — несколько машинально ответил я. — Разреши исполнять?

— Разрешаю, — кивнул Муха.

Я направился было к колонне, но старлей вдруг окликнул меня:

— Саш!

Я обернулся.

— А что там… Что там с тем американцем?

— Американец ушёл, — сказал я без обиняков.

Муха помрачнел. Поджал губы и сделал брови домиком. Потом, щурясь от ветра, повернулся и глянул на Махваш. Девчушка сидела под одним из БТР, в компании Алима Канджиева, и жадно уплетала тушёнку прямо из банки.

— Понял, — только и ответил Муха, едва заметно кивнув. — Понял тебя, Саша.

* * *

Стоун пошевелился, чтобы попытаться сдвинуться немного вправо. Земля там показалась ему несколько более сухой, нежели глиняная, сырая почва у едва заметного в темноте ручейка, пробивавшегося сквозь речную гальку.

— Сидеть, — рявкнул на него один из душманов, занимавшийся тем, что вычищал грязь из-под ногтей ног кончиком кинжала.

Стоун послушался. Потом поморщился. Поморщился он, к слову, не от боли. Дело было не в том, что у него страшно гудела голова, ныла челюсть и болела плохо перевязанная рана на плече. Дело было в том, что моджахед дико вонял.

Он не помнил, как его принесли в эту пещеру. Очнулся уже у стены, со связанными руками и ногами. С наспех перевязанным плечом. А ещё — в окружении моджахедов.

В неглубокой, довольно светлой пещере с большим, ярким от солнца зевом входа пахло сыростью, костром и конским потом, но даже эти не самые приятные по мнению Стоуна запахи не могли соперничать с главным, господствующим над всеми — кисловато-сладким, тошнотворным запахом немытых человеческих тел.

Душманов, как Стоун успел посчитать, было не больше пятнадцати человек. Кто-то из них занимался чисткой оружия. Кто-то чинил обувь или снаряжение. Кто-то принимал пищу. Один из духов курил гашиш, терпкий, характерный запах которого доносился до Стоуна от входа в пещеру.

Выглядели моджахеды не очень — потрёпанные, в грязной, заношенной одежде. Усталые и злые. Но главное — дико вонючие.

— Эй, благородный воин, — позвал Стоун.

Моджахед, не очень-то благородно ковырявшийся кинжалом в ногтях, на миг прекратил своё занятие. Зыркнул на Стоуна взглядом, полным смеси удивления и недоверия.

— Чего тебе надо, иноземный пёс?

— Где ваш командир? Я хотел бы поговорить с вашим главным, если, конечно, можно.

Душман было улыбнулся, показав щербатый, полный дырок от отсутствующих зубов, рот. Судя по тому, какая нездоровая у «благородного воина» была кожа, Стоун быстро понял, что его мучает цинга.