Книга Изгнанник, страница 169 – Женя Гравис

— Как червей? – изумился молочник. – Может, пику? У него же марьяж наверняка прячется.

— Червей, я сказал.

Это Самарина тоже немного удивило. Снос был нелогичным. Но Смолин, кажется, придумал какую-то комбинацию. Четвертым ходом он снова зашел с бубен. И тут Дмитрий сам задумался, какую масть сносить. Самой «дырявой» казалась трефовая – в ней на руках были восьмерка и девятка. Или пиковая – там была всего одна восьмерка. Какую из них? Самарин, поколебавшись, кинул на стол трефовую девятку, а дальше…

Дальше произошел какой-то немыслимый финт. Дмитрий и сам не понял, как это случилось. А когда понял, то с ужасом осознал, что его сейчас довольно изящно загнали в ловушку, и возьмет он не ноль взяток, как планировал, и даже не одну, что было бы не так катастрофично, а… три. Три, черт возьми! Да как так-то! Без единой «картинки» на руках!

Красота произведенной Смолиным задумки дошла до него не сразу. А когда дошла, Самарин готов был выть от досады и кусать локти. В преферансе невозможно смухлевать или подтасовать карты: все решает лишь безупречная логика и математический расчет – как в шахматах. Ну и доля везения, конечно. И в ситуации, где большинство игроков не нашли бы лазейку в беспроигрышной, казалось бы, схеме, Платон Борисович ее нашел. И блестяще разрешил в свою пользу^[37].

Это была полная катастрофа.

Сыщика как будто окунули в ледяную воду, и он, оцепенев, отстраненно наблюдал оставшиеся несколько минут, как веселый Дуленос играет «девятерную» и закрывает «пулю», как подбивает итоги и как, притворно вздыхая, лезет за кошельком. Победителем партии остался Смолин. И Самарин, посмотрев на результат своего проигрыша, похолодел еще больше и негнущимися пальцами достал портмоне.

— Здесь не все, – произнес он как будто чужим голосом, отсчитывая купюры. – У меня с собой нет столько. Но я могу написать расписку, если вас это удовлетворит.

— Не беспокойтесь. – Платон Борисович небрежно сгреб выигрыш со стола. – Я верю в честность нашей полиции. Заходите завтра в мои мастерские в течение дня – я буду на месте. Там и рассчитаетесь.

— Благодарю.

Самарин встал и на негнущихся ногах пошел к выходу.

Хуже положения нельзя было и придумать.

Солнце с утра светило так издевательски ярко, словно ему не было никакого дела до чужого позора: карточных долгов и прочих обстоятельств, в которых приличному человеку хочется накрыть голову подушкой и не показываться никому на глаза.

Самарин, провалявшись почти полчаса в постели, все же отшвырнул подушку и заставил себя встать, выйти во двор и принять холодный душ. Настроения это не улучшило, но сам он взбодрился.

Собираясь к завтраку, Дмитрий стоял в комнате у стола и третий раз за утро пересчитывал деньги, хотя сумма от этого, разумеется, не изменилась ни в какую сторону.

Долг выходил досадный. Не разорительный, но очень неприятный и оттого, пожалуй, еще более унизительный. Если бы сыщик проиграл огромную сумму, это дало бы повод сердиться на судьбу, фортуну, обстоятельства – проще говоря, на весь несправедливый мир. Но в этой прискорбной ситуации сетовать оставалось исключительно на себя.

Дмитрий сложил купюры, убрал их в портмоне и постоял еще несколько минут, глядя в окно, за которым щедро и ослепительно разливалось солнце. Перед глазами снова встала вчерашняя сцена: полутемный кабинет, стол с разложенными картами, веселый смех Дуленоса и спокойное лицо Смолина.