Книга Изгнанник, страница 126 – Женя Гравис

— Показатели у вашего отдела неплохие, отчетность в порядке… – продолжал Жилкин.

«Еще бы, – мысленно согласился Дмитрий. – Спасибо Льву Вишневскому». Педант Вишневский с приходом столичной власти ощутил как будто новый прилив вдохновения. Словно его скрупулезная работа с документами, которую все ранее воспринимали как легкое чудачество, теперь наконец обрела смысл и значимость.

В какой-то мере так и было. И сыщик был благодарен Льву за то, что хотя бы эта часть работы не вызывает у Жилкина претензий. Документы и отчетность были главным пунктиком нового начальника. И некоторые из нововведений в этой области вызывали у полицейских лютый зубовный скрежет.

Например, «Дневник сыскаря», куда предлагалось скрупулезно заносить все выполненные за день действия: где был, куда звонил, сколько свидетелей опросил, какие дела закрыл или открыл… Митя бы не удивился, если бы Жилкин сделал в дневнике отдельную таблицу для ежедневного подсчета выполненных шагов, например. Впрочем, свой дневник Самарин со второго дня поручил вести Вишневскому, и что он там писал – одному Диосу известно. Главное, что это не вызывало вопросов у начальства.

Или «Табель опозданий». Надо же додуматься до такого, когда полицейские Москвы несут службу вовсе не по графику и порой ночью не спят, выслеживая подозреваемого. Разве можно все эти внеурочные часы загнать в какой-то табель? Да еще и требовать писать объяснительные за каждую минуту якобы опоздания? Не на заводе ведь служим, где утренняя смена начинается ровно в семь и замедление может оказаться фатальным. Нет, от таких новшеств Дмитрий Самарин, как и многие его сослуживцы, тоже восторга не испытывал.

А запрет «страшных слов» в общении с публикой и прессой? Владислав Юрьевич отчего-то был убежден, что называние некоторых вещей и явлений собственными именами может посеять в обывателях неуместные панику и тревогу. Оттого общаться с ними следовало иносказательно, старательно пряча истинный смысл послания в нагромождении словесных конструкций.

Скажем, в сообщении для газетчиков теперь нельзя было сказать просто: «Опасный убийца с Варварки пойман возле очередной жертвы». Полагалось сообщить: «Задержано лицо, ранее судимое, обнаруженное в непосредственной близости от потерпевшего при обстоятельствах, позволяющих предполагать его причастность к нанесению потерпевшему фатальных повреждений».

Самое удивительное, что при этом среди коллег Жилкин продолжал общаться нормальным языком и спокойно называл грабителя грабителем или громилой, а не «лицом, осуществившим открытое изъятие имущества с применением физического воздействия к потерпевшему».

«Ему бы в Магистерий пойти служить, – отстраненно подумал Дмитрий. – Он бы с магистрами быстро нашел общий язык на почве любви к канцелярскому языку». Сыщик вдруг понял, что уже несколько минут не слушает начальство, пребывая где-то в собственных размышлениях. А Жилкин между тем сменил тон на вкрадчиво-спокойный.

— …Но вот что меня поражает, Самарин. – Владислав Юрьевич слегка наклонился вперед, на полированную дубовую столешницу. – В ваших делах как-то все слишком гладко выходит. Преступники либо умирают, либо сдаются сами, либо бесследно исчезают. В отчетах все ровно, «мертвых дел» почти нет. И вот мне стало интересно: вы идиот, Самарин, или просто прикидываетесь?