Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 96 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Серёжа! — Барон кинулся с крыльца, забыв трость. — Дарья Гавриловна, Настя! Поручитель приехал!

Сергей обнял отца одной рукой, а другой поймал меня за рукав, и я почувствовал, как дрожат его пальцы. Глаза у него ввалились, а от мундира пахло конским потом и дымом.

— Я не на свадьбу, Михайло, — сказал он хрипло. — Я за тобой. Полк стоит под Нарвой, в полку горячка, а наш лекарь третьего дня помер.

До свадьбы оставалось восемь дней, а до Нарвы было полтораста вёрст.

— Какая горячка, Сергей? — Я взял его за локоть и отвёл от ворот к фонарю. — Говори по порядку. Когда слегли первые?

— Ещё на марше, за пять переходов до Нарвы. — Сергей провёл ладонью по лицу и размазал пыль. — Под Нарвой полк и встал. Везти их было не на чем, и бросить тоже нельзя.

— Как она начинается?

— Разом. Утром человек здоров, к обеду его трясёт, и голову ломит так, что он воет. А икры болят, Михайло, так, что на ноги не встать. И глаза кровью наливаются.

— Кашель есть? Сыпь, понос?

— Ничего такого.

— Сколько их?

— Пятьдесят с лишком. Половина уже ходит. А которые пожелтели… — Сергей запнулся. — Жар у них на пятый день спадает, мы радуемся, а они желтеют. Кровь идёт носом, и мочи нет. Тех мы и хороним. Пятерых схоронили, лекарь наш — шестой. Он пожелтел первым, ещё раньше солдат.

— Где вы стояли за неделю до того, как слегли первые?

Сергей задумался, шевеля потрескавшимися губами.

— На дневке за Дерптом, у мельницы. Жара стояла страшная, полковник велел людей мыть и лошадей купать, так полк до вечера из пруда не вылезал. Лекарь наш первым полез, он и в походе каждое утро купался, для здоровья. Старики ещё ворчали, что после Ильина дня в воду лезть грех.

— А ты?

— Меня с полуротой поставили в караул, к обозу. Не до купания было.

— Из твоих караульных кто-нибудь слёг?

— Ни один. — Сергей поднял на меня глаза. — Я ещё думал, повезло.

Везение тут было ни при чём. Слегли те, кто сидел в пруду, а караул при обозе остался цел. Через неделю после купания внезапный жар, ломота в икрах и красные глаза, а у тяжёлых на пятый день желтуха и отказывают почки.

В моём веке эту хворь зовут лептоспирозом, а в наших учебниках её называли болезнью Васильева и Вейля, по двум лекарям, которые опишут её только лет через восемьдесят. Заразу носят крысы. Живут они у мельниц, где есть зерно, и мочатся в тот самый пруд, а в человека зараза входит с водой, через ссадины на коже. От человека к человеку она не переходит.

Я знал эту болезнь из своего века. Но чтобы с таким количеством больных…

Такого и в своём веке не припомню.

— А из тех, кто за больными ходит, кто-нибудь слёг?

— Никто. Две недели их носят и поят, и все на ногах.

— Чем лечил ваш лекарь?

— Кровь пускал. Кору давал, покуда была.

Кору, которой к зиме не станет во всей армии, тратили, как я теперь видел, на хворь, которую она не берёт. А кровь пускали людям, у которых она и так шла носом.

Страшнее самой хвори для меня было одно слово. Жёлтая кожа да горячка у всякого учёного лекаря в голове складываются в жёлтую горячку. Три года назад от неё вымирал Ливорно, а до того испанский Кадис, и итальянские государства ставили против неё кордоны из солдат. Скажет кто-нибудь это слово в Нарве вслух, и дорогу на Петербург закроют, а гвардия просидит в оцеплении месяц.