Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 93 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

* * *

В Мариинскую больницу я приехал во втором часу, впервые с того воскресенья, когда пристав увёл меня отсюда под караулом. Служитель у ворот снял шапку и согнулся передо мной чуть ли не до земли. Сиделки в коридоре расступились к стенам и все как одна уставились на мою петлицу.

Карл Фёдорович Мейер, старший наш лекарь, выбежал из аптеки с очками на лбу и обнял меня так, что очки съехали ему на нос.

— Голубчик! — Он отстранился и взял крест двумя пальцами. — Владимир, и с бантом! Выходит, и по-лютерански молитвы доходят!

Плетнёв покраснел до ушей и поздравил меня так тихо, что я едва расслышал, а потом сразу доложил про Филата. Парня уложили у окна, жар у него с утра стоял на тридцати девяти и шести, правое колено и щиколотка горели, а пульс держался за сотню.

Фельдъегерь Лыткин, которого мы неделю назад привезли сюда на щите, завидев меня в дверях палаты, дёрнулся, чтобы отдать честь. Ладонь я положил ему на грудь и мягко прижал обратно.

— Лежи, Елисей. Ещё три недели на щите, а там посмотрим.

— Так ведь крест, ваше благородие!

— Вижу. Лежи смирно, не то собьёшь шею, и всё, что мы с тобой сберегли на дороге, пропадёт.

Филат смотрел на меня со своей койки так, что было ясно: он ждёт пилы. Трубку я приставил ему к груди, чуть ниже левого соска, туда, где лучше всего слышна верхушка сердца. Тоны шли частые и глуховатые, а за первым тянулся мягкий дующий шум, похожий на долгий выдох сквозь сжатые губы.

Этого я и боялся. Хворь уже села на клапан, и против неё у меня были только покой да горькая соль, что лежала в кармане.

— Месяц лежать, — сказал я Плетнёву. — Не вставать, даже до ветру. Сердце у него сейчас воспалено, и покой ему нужен, как больной ноге.

— Месяц⁈ — Филат приподнялся на локте. — Барин, Парамон с меня…

— Парамону я плачу.

Соль я отвесил сам на больничных весах — двадцать гран — и развёл в половине кружки воды. Филат выпил, его передёрнуло, и он спросил, всегда ли барские лекарства такие горькие.

— Всегда, — ответил я. — И пить её будешь каждые три часа, днём и ночью.

Таблицу Мейеру я продиктовал тут же. Писать в ней надо было час приёма, жар по градуснику и пульс, а ещё какие суставы горят и не жжёт ли у больного под ложечкой. Последней графой шёл звон в ушах.

— Звон? — Мейер поднял очки на лоб. — От соли?

— Ежели соли в крови больше, чем надо, первым делом звенит в ушах. Тогда приём убавить на треть и звать меня.

Робек, главный наш лекарь, вошёл, когда Мейер дописывал последнюю графу, и посмотрел сперва на склянку, а уже потом на крест у меня в петлице.

— Поздравляю, Салтыков. — Он снял очки. — А это что?

— Соль из ивовой коры, Михаил Михайлович. Проба.

— На больных её величества. — Робек не повысил голоса, он никогда его не повышал. — Зимой я сказал вам, что защищать вас можно только бумагой. Есть у вас такая бумага?

Записку Виллие я подал ему молча. Робек прочёл её, перевернул и вывел на обороте «Дозволяю», а под этим словом свою фамилию.

— Теперь есть, — сказал он, возвращая мне листок. — Помрёт хоть один от вашей ивы, отвечать будете вы. А подписал я.

Троим горячечным из соседней палаты соль начали давать в тот же час, по пятнадцать гран, как я назначил, и Мейер завёл на каждого свой лист.

К вечеру ртуть у Филата опустилась до тридцати семи и восьми. Пот прошиб его так, что сиделка дважды меняла ему рубаху, колено обмякло под моими пальцами, и к ночи парень наконец уснул.