Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 92 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Крест государь подал мне сам, и металл холодил ладонь. Поклонился я так, как учил меня перед Павловском наш француз Готье, низко и не торопясь.

— Благодарю, ваше величество.

— Это не всё. — Государь сел к столу и посмотрел на меня снизу вверх, как в Тильзите. — Чего ещё желаете, Салтыков?

Ради этого вопроса я и не спал всю ночь. Просить сейчас можно было чего угодно, хоть чина, хоть денег.

— Дозвольте просить за дело, — сказал я и подал ему лист со склянкой. — Здесь соль из ивовой коры. Делают её из нашей ивы, и хинной коры на неё не идёт ни золотника.

Государь прочёл мой лист до конца, потом поднял склянку к окну и долго щурился на белые иглы.

— Вы пишете, что к зиме хинной коры у нас не будет. — Он опустил склянку на стол. — Отчего вы так решили?

Виллие у стены шевельнулся, и я понял, что думает он сейчас об англичанах.

— Оттого, ваше величество, что её уже нет. Весенний привоз скуплен до последнего тюка, а осенний законтрактован вперёд. За наш запас нам вчера давали вдвое против цены. Вдвое купец платит только тогда, когда знает, что зимой продаст втрое.

— И откуда же он это знает?

— Купцы говорят, что слышали об этом в Коллегии.

Остальное государь договорил про себя, и я видел, как он это делает. Пальцы на столе замерли, а улыбка осталась на месте, только сделалась тоньше.

— Купцы у нас, выходит, знают раньше министров, — сказал он и посмотрел на Виллие, а потом снова на меня. — Пробуйте вашу иву, Салтыков. В госпиталях у Якова Васильевича и у матушки в Мариинской. К Покрову доложите мне сами, что вышло.

Дозволил он легко: ива казне ничего не стоила. Зато кору теперь станут считать во дворце, и для меня это было важнее креста.

— И ещё одно, ваше величество, ежели позволите. Переводчик Ключинский, старик, сказал Комитету правду, хотя ему сулили за ложь хлопоты о пенсии. Боюсь, теперь его за эту правду тихо выживут из Коллегии, и пенсии он так и не увидит.

— Вы и второе просите не за себя. — Государь улыбнулся, на этот раз, как мне показалось, по-настоящему. — Пенсию ему назначат, и полную. Старик сосчитал до четырёх, когда считать было опасно. — Он помолчал. — И последнее. Матушка ждёт от вас записку про карету для увечных. Она сказала, вы знаете, о чём речь.

— К Успенью записка будет у её величества.

Государь кивнул, и Виллие тронул меня за локоть. Аудиенция кончилась.

Крест в петлицу Виллие вдел мне сам, ещё на лестнице, быстрыми пальцами хирурга, и заговорил только в карете.

— Вы мне обещали молчать про англичан.

— И молчал, Яков Васильевич.

— Молчали, — согласился он. — Так громко, что государь услышал.

Записную книжку он достал тут же, вырвал листок и при мне написал на колене, крупно и разборчиво, хотя карету трясло.

— Робек почерка не прощает. — Он подал мне листок. — Отвезёте сами.

«Михаилу Михайловичу Робеку. Государь император изволил дозволить лекарю Салтыкову пробу ивовой соли в Мариинской больнице и в госпиталях. Я. Виллие».

Итак, крест у меня в петлице, а Кирилл Ладомирский пойдёт под суд Сената. Поручителей моих отпустили, и из города я теперь волен ехать, куда пожелаю. Пробу ивовой соли дозволил сам государь, и к Покрову он спросит о ней с меня лично. Только из того же кабинета за минуту до меня вышел в милости человек, который скупает кору, и тягаться мне с ним теперь придётся у государя на глазах.