Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 72 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Гороховая. Аптека Функа. Та самая, в которой закупаются бедные пациенты Красовского.

— И что делать станете, Адам Васильевич?

— Торговать, — он пожал плечами с достоинством. — Посуду сыщу у других, коли тут не продадут. Цен не подниму. И товар мой пусть нюхает хоть вся Гороховая, у меня всякая склянка чиста. Немца слушками не возьмёшь, герр Салтыков, немца берут только ценой. А вот на цену у них, боюсь, деньги найдутся…

Веер ярлыков лежал у меня в столе и ждал своего часа, и час его, похоже, подходил. Я рассказал Лемке про склянки Кузьмы Лукича, про одиннадцать прописей одной руки и про догадку, которую покуда не проверил. Он выслушал, кивая, и под конец сказал ещё кое-что.

— Функ сам по себе такого не затеет. Он лавочник, ему воевать дорого. — Лемке надел очки. — Так широко: склянки, дом, слушки, да ещё и разом… Так воюют на чужие деньги, герр Салтыков. За Функом кто-то стоит. И сдаётся мне, что стоит он не только за Функом.

И мысль эта особенно интересна. Я бы предположил, что за Функом стоит тот же Красовский. Но вот у него-то как раз с деньгами сейчас могут быть беды. Не станет он спонсировать аптекарские войны.

Но если не он, тогда кто?

* * *

Досиживать вечер спокойно я после такого не мог, и назавтра с утра поехал глядеть тот двор за Средней Рогаткой. Глядеть только, ничего больше. Балуев отговаривал, сулил послать людей, но тут я упёрся. Медь моя, и глаза мои.

Двор стоял там, где сказано, за старым кирпичным сараем, в стороне от тракта. Забор новый, тесовый, в человеческий рост, ворота крепкие. Я оставил сани за сараем и подошёл пешим, со стороны пустыря, где в заборе сыскалась щель.

И в эту щель я увидел то, за чем ехал

Посреди двора, на кирпичной подушке, стоял мой куб. Целый, тёмный, тускло-медный, тот самый, я узнал бы его из тысячи по мятой горловине. А вокруг него шла работа, спорая и хозяйская.

Двое каменщиков перекладывали под него печь, третий таскал кирпич. У стены лежало новое тесовое корыто и медный змеевик, блестящий, только с верстака. Поодаль дымилась времянка, и рядом с ней грелись работники.

Надо сказать, впечатление от этого у меня сложилось однозначное. Во дворе стоит такая деловая суета, будто людям всем этим щедро платят за их работу. Иначе не бывает.

Печь, подушка, змеевик. Вся схема моя, до последней мелочи.

Краденое прятать они даже не пытались. Там вовсю шла стройка. То же самое, что строил я у Лемке, один в один. Словно по моему же чертежу всё и делалось. Моё дело копировали, спокойно и с размахом, на чужие деньги, о которых говорил Лемке.

Я стоял у щели и приготовился уже было отходить, чтобы составить план «атаки» на это заведение.

И в этот момент из дома во двор вышли двое. Первый, по виду приказчик, что-то говорил и показывал на печь.

А второй слушал, заложив руки за спину, и изредка кивал. Стоял он вполоборота ко мне, в добротной тёмной шубе, и было в его манере слушать что-то такое, от чего каменщики работали не разгибаясь.

Потом он повернулся, и я увидел лицо.

И этого человека я прекрасно знал.

Клавдий Петрович Ренар.

Тот самый обходительный француз из лионских страдальцев, с которым меня свёл Полторацкий на своём вечере. Тот, кто показывал дамам свежий рубец, выдавая его за память о революционном штыке. Тот, кто на прощание любезнейшим образом расспрашивал меня об учителе Бутурлиных.