Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 75 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Десяток чужих глаз, и всякий грамотный в том присутствии знал, что некто интересуется медными кубами под Шлиссельбургом.

Выходит, предателей нет. Утечка была неизбежна. Другой аптекарь с лекарем сами могли догадаться, зачем нам понадобились медные кубы.

Совсем недавно я ловил вора писем у собственных ворот. Поймал, простил, к делу приставил. И ведь тут такая же история. Теперь-то я понимаю, что такой же самый человечек сидит в каждом присутствии этого города, и что казённая бумага выдаёт наш план с головой.

— Не казнитесь, герр Салтыков, — Лемке, выслушав, пожал плечами. — Через департамент ходят все. Иначе вы бы те кубы и не сыскали вовсе.

— Не казнюсь. Учусь, — сказал я, расхаживая взад-вперёд по аптеке. — Впредь всякий мой запрос будем считать прочитанным врагами. Дела вести так, чтобы по бумаге выходило одно, а по правде другое. Противно, а придётся.

План на том совете мы положили короткий. На двор за Рогаткой не соваться и виду не подавать, что мы про него знаем. Балуева просить об одном, тихо и не спеша узнать, на чьё имя куплена та земля, где сейчас стоит мой куб.

Имя окажется подставным, тут я и сомнений не держал. Только всякую купчую кто-то заверял, а стряпчие люди разговорчивые. И главное, трудиться дальше, как ни в чём не бывало, потому что лучший мой ответ им готовится.

Мы всё равно сделаем больше и лучше их. В этом нет сомнений. В кровь расшибёмся, но создадим массовое производство хинина.

Теперь мне ясно, как они прознали про наш план: сложили слухи о заводе, узнали о поиске кубов. Не ясно лишь одно: как они достали рецепт, который находится в головах двух людей.

В моей голове и в голове Лемке. Тут даже наши подмастерья ничего сделать не могли. Они ещё пока не видели, как мы создаём хинин.

И вот эту загадку, полагаю, решить будет особенно непросто.

* * *

Через день меня позвал к себе Михаил Михайлович Робек, и разговор у нас вышел такой, что я забыл про двор за Рогаткой на целые сутки.

Главный лекарь сидел за столом, а перед ним лежала бумага с печатью ведомства. Он молча повернул её ко мне.

И впервые за долгое время пришедший в Мариинскую документ меня порадовал.

— Понимаете, о чём идёт речь, господин Салтыков? — обратился ко мне Робек. — В правлении осведомлены о новых порядках содержания больных. И они хотят большего.

В документе было сказано, что созданные мной порядки приняты во внимание и что к весне ожидается прибытие новых партий раненых воинов из австрийских пределов, кои оставлены были там на излечении.

«Ввиду того, что в Мариинской больнице узакониваются полезные новшества, вам предлагается заблаговременно озаботиться, дабы известное госпитальное бедствие, ранам сопутствующее, пресечено было в самом начале…»

Другими словами, мне дают зелёный свет. Сами просят, чтобы я изобрёл методику. Говорят о болезни, которую в моём времени знали как гангрену. Здесь же её называют…

— Гниль, — назвал Робек, когда я поднял глаза. — Госпитальная гниль, Салтыков. Вот чего они боятся, и правильно боятся. Вы её видали?

— Приходилось. — Видал я её, правда, в учебниках истории медицины, но уточнять это не стал. — Рана чистая, шов ровный, а на пятый день края чернеют, пойдёт вонь, и человек сгорает за неделю. И следом происходит то же самое с соседями по палате. Сгорают один за другим, как свечки.