Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 118 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Вот тут я и увидел, куда он ведёт. И договорил сам, потому что дошёл своим умом и потому что дальше молчать было глупо.

— Те, кто в них значился. Им это было нужнее всех прочих.

— Именно.

— Свидетели, — сказал я и осёкся на полуслове.

Потому что свидетелей у меня четверо. И трое из них лежат в земле, в трёх разных городах, и легли туда не в один год.

Я знал это со вчерашнего дня, своей рукой записал и подчеркнул. И только сейчас, в чужом кабинете, сложил эти три смерти в одну строку.

Мне Готье вчера говорил о них спокойно, будто о своей одной только беде. Дескать, знавшие его люди умерли, такая уж вышла судьба. А судьбы тут никакой и не было.

Свидетеля из Лиона хоронят в Кобленце. Другого в Митаве. Третьего в Вене. Здоровые ещё люди, и все трое поодиночке, в разные годы. Их разыскали по всей Европе и убрали одного за другим, не спеша, за тринадцать лет, чтобы никто ничего не сложил. И я сижу тут и складываю это первым.

Остался четвёртый. Он лежит нынче во флигеле у барона и кашляет.

— Кто-то прибирал за собой все эти годы, — проговорил я. — И прибрал почти начисто. Осталась одна живая душа, и та у меня на руках.

— Вижу, объяснять вам не надобно. — Жадовский откинулся на спинку. — Итог сами скажете?

— Скажу. Проверка пойдёт долго и кружным путём. Через полгода вам ответят, что подтверждений не найдено, и будут по-своему правы. А Ренар за эти полгода узнает, что им интересуются, и станет вдвое осторожнее.

— И на что же тогда годна эта бумага?

— На похороны, — сказал я. — Ежели со мной или с Готье случится дурное, её прочтут иначе.

Жадовский поглядел на меня с откровенным удовольствием.

— Извольте, беру и кладу, где сохранят. Стреляют такие бумаги один раз, зато метко. — Он собрал листы. — А от вас, сударь, потребуется молчание. Долгое. И молчать придётся тогда, когда Ренар станет улыбаться вам в лицо, а он станет, теперь непременно станет. Вытерпите?

— Пятый месяц улыбаюсь людям, которые пишут на меня доносы. — Я пожал плечами. — У меня рука поставлена.

— И последнее. Услуга за услугу, так заведено. Что попрошу, ещё не знаю. Но попрошу непременно, и это будет по вашей части.

— Идёт, Аполлон Гаврилович.

Он проводил меня до дверей, и уже в дверях остановился и прищурился.

— А вы ведь не расстроились, господин Салтыков. Вот что мне любопытно. Я вам сейчас, по совести говоря, отказал, а вы уходите с таким лицом, будто вам что-то подарили. Придумали, выходит, иное. Скажете?

— Скажу непременно, — ответил я. — Как выйдет.

— Не скажете, — усмехнулся он. — Ну, бог с вами. Только знайте, что мне интересно.

А придумал я это тремя минутами раньше, ещё сидя у него в кресле, на слове «архив».

Мысль пришла простая до обидного. Я всё это время искал улику там, где её нет и быть уже не может, в сожжённых бумагах и в мёртвых свидетелях. А улика лежит совсем в другом месте.

Мне вспомнился тот декабрьский вечер у Полторацкого. Камин, дамы, и Ренар отворачивает манжету. Памятка, дескать, от революционного штыка, сударыни.

А я гляжу на этот рубец через головы. Гляжу как врач и вижу то, чего не видит в зале больше никто.

Такому рубцу года два, от силы три. А штыки, о которых он рассказывает, отгремели в девяносто третьем, и старая рана лежала бы белой плоской ниткой, запавшей и вовсе бесцветной.