Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 117 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Ренар.

Всё разом сошлось. Функ и тот же Красовский слишком малы, чтобы им доверили такое дело. Красовский благодаря мне уже лишился имени и веса.

А вот у моего «лионского страдальца» имя есть, и стоит оно, как я понимаю, дорого, потому что за него ручается половина гостиных. Он им не соучастник по краже куба и не приказчик. Он у них залог. Он то самое доброе имя, на котором вся их затея и держится.

И значит, вся их постройка держится у меня перед глазами на одном. На добром имени единственного человека.

Отними у него это имя, и заимодавцы придут за своим на другой же день. Мещанину этому платить нечем, а куб мой краденый, и хозяина у него на бумаге нет вовсе.

— Тихон. — Голос у меня сел. — Ты понимаешь, что ты мне принёс?

— Понимаю, что важное. Иначе не бежал бы.

— Иди отдыхай. И прибавь себе рубль сверху, сам возьми у Никитина.

К Жадовскому я попал в понедельник, через Загряжских, запиской, в которой стояло, что лекарь Салтыков просит уделить ему полчаса по делу, о котором в записках не пишут. Расчёт был простой. Человека любопытного такая записка притягивает, как магнит — гвоздь.

Он принял меня дома, в кабинете, где книг было больше, чем мебели. Худой, подвижный, с насмешливой ухмылкой, он усадил меня, поглядел с минуту и заговорил первым.

— Как я долго ждал, — сказал он. — Ждал, когда же вы ко мне придёте, господин Салтыков. С того самого вечера у Загряжских, где вы разбили меня по-французски, выучив язык, как мне передавали, за две недели. Мы после этого ещё много раз пересекались, но всё по моей инициативе. А тут вы явились! И с чем же пришли?

Я положил перед ним копию показания Готье.

Он читал молча, не меняясь в лице у меня на глазах, только на втором листе потянулся к перу и стал делать пометки на отдельном листке, мелкие, острые. Дочитал. Перечитал первую страницу. Отложил.

Мнение человека, который работает с иностранными делами, мне было крайне важно.

— Кто ещё это видел? — спросил он.

— Барон Бутурлин, при котором писано. Свидетели подписи, люди его. И тот, о ком писано, знает, что бумага существует. С позавчерашнего дня.

— Знает. — Жадовский поднял бровь. — Это вы ему сами сказали, надо полагать? Лицом к лицу?

— Сам.

— Зачем? — Он подался вперёд, и в глазах его зажглось то самое любопытство естествоиспытателя, которое я помнил по гостиной. — Нет, я понимаю зачем, я хочу услышать, как вы это себе объясняете.

— Затем, что теперь он торопится. — Я пожал плечами. — Торопливый человек ошибается. А неторопливый Ренар не ошибся ни разу, и это меня утомило.

Жадовский рассмеялся, коротко и с удовольствием.

— Вы делаете успехи не только во французском. — Он побарабанил пальцами по бумаге. — Ну-с, а теперь позвольте я вас поспрашиваю. Люблю, знаете, когда человек сам себе отвечает, выходит убедительнее.

— Спрашивайте.

— Кто таков ваш свидетель по здешним бумагам?

— Учитель без чинов. Эмигрант.

— Под своим ли именем живёт?

Я помолчал. Отвечать на это мне не хотелось. Не ответить было нельзя.

— Нет.

— Выходит, первый вопрос всякого присутственного места будет вовсе не о Ренаре. — Жадовский поднял бровь. — Он будет о том, кто таков этот господин и отчего он тринадцатый год живёт по чужому виду. Дальше. Куда прикажете писать запрос?

— В Лион.

— В город, который тем же декретом постановили срыть, а имя его отменить. — Он развёл руками. — Хорошо, делать запрос в архив, да? Чей архив, господин Салтыков? Той комиссии, которой нет уже тринадцать лет? Кто, по-вашему, жёг эти бумаги первым?