Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 119 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И руки его я помню. Твёрдую писарскую мозоль на среднем пальце правой и въевшуюся намертво чернильную тень у ногтя. Годы и годы за бумагой, каждый день, помногу.

Вот, на что я могу сделать упор.

Улика на этом человеке есть, и хранится она не в архиве и не в комиссии. Он носит её при себе и сам показывает всякому, кто согласится ахнуть.

И прочесть её вслух во всём Петербурге может ровно один человек.

А ежели прочесть её при свидетелях, то он разом потеряет имя. Не место в гостиных и не дамское сочувствие, чёрт бы с ними. Он потеряет то имя, которым поручился за пьяного мещанина и под которое им отсчитали денег на медь. Заимодавцы придут за своим на другой же день, и краденый мой куб в сорок вёдер, записанный на пьющего банщика, останется вовсе ничьим.

Один выстрел. И за Готье, и за отца его, и за сердце Лемке, и за наш куб.

Оставалось придумать, как сделать этот выстрел так, чтобы отдачей не убило меня самого.

В больницу я вернулся к вечеру, вымотанный, и в лекарской меня ждали.

У стола, не садясь, стоял мой брат.

Андрей в больнице не бывал никогда. Он стоял посреди каморки в своей аккуратной шинели, со шляпой в руке, и оглядывал моё жильё, койку за ширмой, стопку бумаг на столе, склянку с холодным чаем, и по лицу его шла ровная канцелярская скорбь.

— Живёшь как студент, — сказал он вместо приветствия. — Хуже. Студент хоть кухмистерскую знает.

— Здравствуй, Андрей.

— Здравствуй. — Он поставил на стол корзинку, накрытую полотенцем. — От Елизаветы Карловны. Пирог с вязигой, велено не отдавать, покуда не пообещаешь съесть горячим. Обещай, сделай милость, мне с ответом возвращаться.

Я пообещал и сел, и он сел тоже, на край стула, прямо, как сидел всегда, будто и в гостях служил.

— Я, собственно, вот зачем. — Андрей повертел шляпу. — Семнадцатого числа Алексиев день. Алёшке первые именины, годик. Елизавета Карловна печёт, зовёт тебя к обеду, и слышать не хочет никаких больниц. Отца, сам понимаешь, не будет, стало быть, из Салтыковых ты да я. Приедешь?

Я поглядел на брата. Совсем недавно нас разделяла ссора, которую затеял ещё мой предшественник. А теперь он сидел у меня в каморке, привезя пирог, и звал на именины племянника, и было в этом что-то такое, от чего у меня потеплело в груди.

— Приеду, Андрей. В самое ремесло моё попал твой Алёшка с именинами, у меня как раз к семнадцатому прививка уляжется.

— Кстати, о прививании. — Брат поднял на меня глаза со значением. — Елизавета Карловна велела спросить. Алёшке твою коровью оспу ставить можно, или мал?

— Можно и нужно. Балуевскую Дуняшу я нынче привил, а она Алёшке ровесница. Привезёте на именины кого из дворни, я привью при вас, поглядите, что за страсть такая. А через восемь дней с того плеча и Алёшку.

— Так и передам. Она, признаться, боится. Начиталась в ведомостях и боится.

— Все боятся, Андрей. Я сам боялся, когда себе ставил. — Я усмехнулся. — Разница между знающим и незнающим только в том, что знающий боится правильных вещей.

— Вот и добро. — Он кивнул, поднялся, взял шляпу. Дошёл до двери. И у двери остановился.

Постоял. Повернулся не сразу, и когда повернулся, лицо у него было не то, с которым он вручал пирог. Такое лицо я видел у него один раз, над поддельной бумагой.

— И вот ещё что, Михайло. — Андрей поглядел мне в глаза. — Будет у меня к тебе в тот день просьба. Очень… — он поискал слово, чего не делал никогда, — очень странная просьба.