Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 115 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И началось то, что я теперь буду вспоминать ещё долго.

Старшая дочь залилась краской и объявила, что при мужчинах рукав не закатает, хоть режьте. Ознобишина увела её за ширму и уговорила в две минуты, а чем, для меня осталось тайной. Годовалая Дуняша орала так, что с крыши сходил снег, и Степан Ильич совал ей пряник, растерянный и совершенно счастливый.

А посреди этого столпотворения работала цепь.

Материю я брал из двух рук разом. Из шести трубочек, что я снял на Охте, одна ушла в моё плечо, а пять лежали в снегу и ещё держались, и из них пошли первые прививки. Дальше в дело вступило моё плечо, та самая корка, с крайнего пузырька, что дозрел позже прочих. И корова стояла на Охте с новыми, дозревающими.

Вот это и есть моя цепь. Одно плечо кормит несколько, привитые нынче дозреют к восьмому дню и накормят следующих, и так пойдёт по городу, покуда есть кому подставлять руку.

Никитин писал мой реестр, не поднимая головы. Пять балуевских старших, за ними младшие, за ними дворня Гагиной и люди от попечительниц. К вечеру потянулись и вовсе чужие, прочитавшие листок у будки. Аграфена Тихоновна явилась «поглядеть на срамоту», просидела до сумерек и закончила тем, что записывала очередь на завтра.

К концу дня явилась и Гагина. Своих людей она прислала ещё поутру, сама же прибыла под занавес, в собольей шубке, оглядела двор, очередь и меня с ланцетом, и осталась стоять поодаль, глядя, как я работаю.

— Записать вас, Елена Кирилловна? — спросил я между двумя плечами.

— Меня прививали в детстве, по-старому, у батюшки моего был просвещённый лекарь. — Она повела плечом. — Я приехала поглядеть, на что пошли наши деньги. И знаете, что я вам скажу, господин Салтыков? В этом дворе они выглядят лучше, чем в любой гостиной.

Двадцать девять человек за день. Цепь пошла по городу, и оборвать её теперь можно было только вместе со мной.

Под вечер выписался Гущин. Стоял посреди двора, жёлтый, рябой, живой, кланялся на все стороны, и Марфа рядом с ним ревела в голос от счастья. Я глядел на его рябое лицо и думал, что вот этот мужик, сам того не зная, спас пол-Петербурга. С его пузырька началась моя корова, с коровы моё плечо, с моего плеча город.

— Ты, барин, это… — Гущин мял шапку. — Должники мы твои по гроб.

— Сочтёмся. Марфе скажи, пусть печёт пироги, а прежнюю солому в доме сожжёт. Всю. Это и будет расчёт.

В субботу счёт пошёл уже другой, заводской.

Прибежал семинарист с запиской от лудильщика Мироныча, и в записке стояло три слова, от которых я бросил всё.

«За Рогаткой задули».

Никто бы кроме меня не понял, что это значит. Для меня же это стало причиной передать своих пациентов Никитину и рвануть в аптеку.

Эта фраза означала, что Красовский, Функ и Ренар начали производство хинина с помощью нашего же перегонного куба.

Процесс пошёл.

Во дворе аптеки Лемке было жарко, несмотря на мороз. Куб дышал, из-под крышки тянуло горьким паром, и Мироныч, злой, закопчённый, встретил меня, не здороваясь.

— Сорок вёдер супротив наших восемнадцати, Михайло Алексеич. Задули вчерась, мне лудильщик тамошний сказывал, он им поддоны клепал. Людей нагнали дюжину. Они одной закладкой возьмут, что мы тремя.

— Возьмут, если сварят. — Я поглядел на наш заплатанный куб. — А сварят они не сразу. Печь новая, куб чужой, люди наёмные. Первые закладки они испортят, помяни моё слово, я на нашей первой сам чуть кору не сжёг. У нас фора, Мироныч. Недели две, может, три. Сколько нам надобно, чтобы выйти с товаром?